Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 94 – Элен Бергман

Свейн не ждал даров от богов или людей — он брал их сам, окровавленными руками. Он одолел силою своего отца, обошёл притязания старшего брата, названного в честь их великого отца Харальдом. Он прошёл сквозь ледяное сито недоверия, заговоров и грызущих сомнений, чтобы стать тем, кем не имел права быть. Конунгом.

Его амбиции не знали границ и простирались далеко за солёные фьорды Дании. Он взирал на Гэллоуэй не как на землю союзника или тестя, но как на будущий оплот своего величия. Покорить эти туманные скалы изнутри — через брачные узы, через кровь будущего наследника, через букву закона — было куда мудрее и надежнее, чем заваливать их трупами своих воинов.

И вот теперь этот горячий, неразумный братец, чьё чрево всегда было полнее разума, лежит на грани жизни и смерти. Вместо того чтобы стать надёжным мостом к господству, он едва не превратился в искру для большой войны.

Свейн замер у окна, вглядываясь в серые дали. Он не чувствовал жалости к брату, лишь холодную досаду игрока, чья главная фигура оказалась надломленной в самый решающий миг партии.

Если Хокон умрёт — Гэллоуэй вспыхнет. Если выживет — его план сработает.

Конунг медленно сжал руки за спиной. Он не привык зависеть от чужой глупости.

Брата Отрика провели в покои конунга без промедления. Он вошёл бесшумно, словно не ступал по камню, а скользил по самой тени. Чёрная ряса спадала строгими, застывшими складками, а лицо дышало безмятежностью, какую дарует лишь глубокая вера или бездонное коварство. Лишь глаза его — внимательные, тёмные — жили собственной, лихорадочной жизнью.

Свейн стоял у окна, вглядываясь в серые туманы Мерсии.

— Ты слышал? — бросил он, не оборачиваясь.

— В стенах крепости мало что остаётся тайной для того, кто умеет слушать шёпот камней, — мягко отозвался Отрик.

Свейн резко развернулся, и полы его богатого кафтана взметнулись, точно крылья хищной птицы.

— Твой благочестивый замысел, монах, едва не обернулся кровью моего брата!

— Едва, — тихо, почти неощутимо уточнил Отрик, и эта поправка повисла в воздухе тяжёлым свинцом.

Наступила пауза, густая и тревожная, в которой слышалось лишь потрескивание свечей.

— Он жив, — продолжил Свейн, и голос его вибрировал от сдерживаемой ярости. — Но жизнь его на грани. Если Хокон испустит дух, Гэллоуэй получит законный повод расторгнуть наш договор, едва просох пергамент.

Отрик медленно, мерно перебрал костяные чётки.

— Если умрёт — да, узы падут. Но если Хокон выживет — он отправится в Гэллоуэй. Как законный супруг. И под моим неусыпным надзором.

Взгляд конунга стал холодным и пронзительным, как зимнее море.

— Никаких «умрёт»... — отрезал он. — Мы не дадим этому свершиться. Не сейчас, когда мой замысел так близок к исполнению.

Отрик подошёл к тяжёлой дубовой двери. В этот миг он походил не на смиренного инока, а на старого ворона, что замер над полем грядущей битвы, предвкушая обильную жатву.

— Пора нам навестить его и узреть истину своими очами, — произнёс он, оборачиваясь. — Ты со мной, конунг?

В тишине каменных стен, казалось, со звоном натянулась новая, ещё более тонкая нить незримой паутины, связывающая жизни и троны.

Мойра.

Я вернулась в покои тихо, почти бесшумно, точно сама обратилась в ускользающую утреннюю тень.

В комнате царил полумрак. Окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало холодный свет октября, и углы комнаты тонули в густой мгле. На ложе, не приходя в сознание, лежал мой муж.