Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 95 – Элен Бергман

Муж.

Это слово до сих пор резало слух, как скрежет железа о камень.

Я сделала шаг ближе. Лицо его в бледном сиянии утра казалось высеченным из известняка; под закрытыми веками залегли глубокие тени, а в месте у виска, на тряпице, зловеще темнело пятно запёкшейся крови. Я осторожно поправила подушку, боясь случайным касанием разбередить рану, нанесённую моей же рукой.

В этот миг он медленно раскрыл глаза. Взгляд его не был затуманен, в нём уже проступил острый блеск осознания. Он тяжело простонал, и этот звук сухим эхом отозвался под балками потолка.

— Пить… — выдохнул он.

Я вздрогнула. В груди на мгновение вскипела буря: страх, ледяная память о ночном безумии, свист кожаной плети и глухой удар, сваливший его с ног. Но руки мои, хоть и дрожали мелкой дрожью, верно поднесли кружку к его запёкшимся губам. Вода не пролилась.

Он жадно сделал несколько глотков, а затем посмотрел на меня пристальнее. В его зрачках я прочла то, чего никак не ждала встретить. Память.

— Я всё помню… — прохрипел он, и голос его, надтреснутый и слабый, заставил меня оцепенеть. — Но не бойся. Я не выдам тебя…

Эти слова, произнесённые почти шёпотом, ударили меня сильнее любого яростного крика. Я замерла, не в силах отвести взора. Что двигало им в этот миг? Непомерная гордость воина, не желавшего признать, что пал от руки женщины? Благодарность за то, что я не оставила его умирать на полу? Или он придумал для меня новые испытания?

Ответа не было. Прошедшая ночь оставила нас двоих скованными этой новой, страшной тайной.

Вдруг дверь с силой распахнулась, впуская в покой резкий сквозняк и тяжёлую поступь власти. Я обернулась, чувствуя, как сердце замерло в ледяном предчувствии.

В покои вошёл Свейн — высокий, статный, принесший с собой холод северного ветра. За ним, почти бесшумно, точно чёрная тень, скользнул брат Отрик. И если конунг смотрел прямо, оценивающе, стремясь пронзить взглядом саму плоть, то очи Отрика были иными — внимательными, бездонно-тёмными, словно ищущими в моей душе малейшую трещину, в которую можно просунуть жало допроса.

Я выпрямилась, чувствуя, как под пальцами всё ещё холодеет край кружки. Сумрак отступил перед безжалостным светом утра, и я поняла что обязана выдержать, не дрогнув ни единым мускулом лица, так же, как выдержала ужас минувшей ночи.

Свейн подошел к ложу, его тяжёлый плащ зашуршал по шкурам. Он перевел взгляд с бледного лица брата на меня, и в этом молчании весы нашей судьбы качнулись.

— Очнулся? — голос конунга прозвучал сухо, без тени братской нежности. — Мы слышали, ярл провёл бурную ночь и встретил рассвет не в самом добром здравии.

— Он пришёл в себя, — произнесла я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, точно натянутая струна, которая не смеет дрогнуть.

Свейн уже замер у ложа. Он наклонился к брату, и в его чертах не отразилось ни капли братской мягкости, ни тени тревоги — лишь холодная, хищная настороженность.

— Как ты, брат? Что приключилось с тобой? Чья сталь нанесла тебе эту метку? — вопросы посыпались один за другим, словно удары боевого молота о наковальню.

Я затаила дыхание, и мне чудилось, будто бешеный стук моего сердца разносится по всей комнате, выдавая меня с головой. Хокон медленно, с видимым усилием повернул голову. Взгляд его был ясен и в нём уже разгоралось привычное северное упрямство.