Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 86 – Элен Бергман

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как оцепенение отступает. — Он пришёл сам. Весь в крови. Мы только обмыли ему чело.

Агнес кивнула и принялась споро приводить покой в порядок, пряча подсвечник и затирая капли на полу. А Хокон продолжал метаться на ложе, и его чужеземная речь сплеталась с воем ветра за окном.

— Живи, ярл, — прошептала я, глядя на его бледное лицо. — Живи, чтобы завтра я могла солгать тебе в глаза.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели у его изголовья, как две тени, охраняющие свою страшную тайну.

О, как нестерпимо гудит в висках… точно колокол, бьющийся в пустой глазнице башни.

Почему не колют обезбол?..у меня же ножевое в живот — я это помню отчётливо, как помнят дурную шутку, сказанную не вовремя. Почему же тогда раскалывается череп, словно кто-то изнутри аккуратно, методично простукивает кость молоточком? Или это отходняк от наркоза?

Я попытался приподнять веки. Они разошлись с натужным скрипом, точно склеенные тяжёлой казённой печатью, не желающей впускать свет. Мир расплылся, как плохо проявленная фотография. Увиденное было вязким, молочным, и в нём плавали силуэты. Женщина… или две? Или это у меня двоится? Контуры их колыхались, словно под водой.

Они — или она — что-то бормотали. Слова текли ровно, негромко, без участия, как вода в трубах. Латынь, кажется. Значит, медики. Или ангелы с дипломами.

— Cha do mharbh mi e… — донеслось сквозь ватную тишину. — Tha e beò… — вторил другой голос, ниже, усталый.

Вот оно что, — понял я, — Жив, значит. Пока ещё жив.

Забавно, подумал я, у меня нож в животе, а болит голова, он как перегретый мотор, и кто-то внутри неё лениво постукивал гаечным ключом по своду черепа. Не зло, не торопясь — просто проверял прочность конструкции.

Я хотел сказать, что я всё слышу. Что меня зовут Анатолий и у меня, между прочим, были планы на эту неделю. Но язык лежал тяжёлым и бесполезным куском материи. Он не подчинялся. Он вообще не знал, что от него чего-то хотят.

Свет над головой дрогнул, как далёкая звезда в атмосфере. Силуэты склонились ближе. Их стало трое? — или я просто терял счёт. Голоса переплетались, становились громче, настойчивее. Гортанные… не совсем понятные… В этом было что-то почти непредсказуемое, как если бы надо мной совершали странный, сугубо научный эксперимент.

— Не уходите,— хотел я сказать. Но, кажется, только подумал.

И вдруг тьма снова накатила — не стремительно, не злобно, а почти заботливо, как тяжёлое одеяло в холодной палате.

И уже проваливаясь, я вдруг с неожиданной ясностью понял: самое страшное — не нож, не кровь, не даже эта боль в голове. Самое страшное — не знать, где я и что происходит…

Выплывал я из темноты рывками, как неисправный батискаф — то вверх, к мутному свету, то снова вниз, в мягкую, вязкую глубину. И с каждым разом понимал всё меньше.

Где я? Кто эти люди? И, главное, почему никто не считает нужным объяснить это Анатолию Хоконову — человеку, между прочим, с образованием и умеренными, но устойчивыми принципами?

Меня поили горькой бурдой. Не лекарством — именно бурдой. Вкус у неё был премерзкий, но после неё мысли аккуратно складывались в стопку и гасли, как свет в казарме после отбоя. Я засыпал.

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывал из мутной, ледяной глубины. Первое, что я сделал — коснулся головы. Пальцы нащупали не стерильную марлю госпиталя, а какую-то грубую, чужую материю. Повязка была тугой, стягивающей виски, но в ней чувствовалась неумелость. Так перевязывают в спешке, на грязном заднем сиденье или в подвале, когда находят случайного «потерпевшего» и не знают, доживет ли он до утра.