Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 80 – Элен Бергман

— Всякий, кто прольёт здесь хоть каплю крови, станет врагом Рима и короны! Уберите оружие, ибо ныне не мечи, но Божье правосудие станет вершителем ваших судеб. В стенах сего замка воцарится мир Господень, пока истина не будет явлена миру!

Под этим ледяным давлением ярость Амлайба бессильно угасла, а Хокон, скрежетнув зубами, опустил взор. Эдвард Корвид, не сводя глаз с Отрика, медленно вернул меч в ножны, даже не понимая, что Чёрный Ворон только что сплёл вокруг них новую, ещё более опасную сеть.

В главном зале Стаффорд Бура, где под закопчёнными сводами гуляли сквозняки, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием воинов и треском огромных дубовых поленьев в очаге. За длинным столом, разделявшим зал на два враждующих берега, сошлись те, кто ещё мгновение назад готов был вцепиться друг другу в глотку.

Брат Отрик занял место во главе стола, по правую руку от хмурого элдормена Этельвирда. Его чёрная сутана поглощала свет факелов, делая его фигуру пугающе бестелесной.

— Мы собрались здесь не как воины на поле брани, но как чада Господни, ищущие правды, — начал он, и голос его, мягкий и вкрадчивый, поплыл над столом, точно ядовитый туман. — Ситуация, в коей мы оказались, сколь прискорбна, столь и щекотлива.

Он перевёл взор на Амлайба, чьи пальцы всё еще судорожно сжимали рукоять меча, лежащего на коленях.

— С одной стороны — почтенный мормэр Гэллоуэя, чьё отцовское сердце обливается кровью. С другой — доблестный конунг Свейн и его брат ярл Хокон, чьи права на деву также не лишены… — Отрик сделал искусную паузу, — определённого веса в глазах северных законов.

Хокон подался вперёд, его глаза сверкнули яростью, но Отрик едва заметным жестом ладони заставил его умолкнуть.

— Однако, — продолжил Чёрный Ворон, и в его интонации прорезался холодный металл, — леди Мойра ныне под покровом Церкви. И прежде чем мечи решат, чей дом она украсит, мы должны выслушать тайную исповедь. Ибо в Гэллоуэе и в данских землях говорят разное, а истина, как известно, любит тишину исповедальни.

Он бросил быстрый, пронзительный взгляд на лорда Амлайба.

— Мы не станем торопиться с выводами. Пусть гнев остынет под сенью этих стен. Я лично приму показания всех сторон, и горе тому, кто солжёт перед лицом Личфилдского епископства. Пока же — пусть кубки будут полны, а сталь остаётся в ножнах. Мы здесь, дабы явить миру Божье правосудие, а не человеческую резню.

Эдвард Корвид почувствовал, как по спине пробежал холодок: Отрик не просто гасил пожар, он расставлял капканы, превращая замок в клетку, где каждое слово могло стать смертным приговором.

Когда последний каравай был преломлён, а тяжёлые кубки с элем опустели, над залом воцарилась тишина, какую знают лишь стены соборов. Брат Отрик, чьё чёрное одеяние казалось глубокой тенью среди пёстрых мехов и блеска стали, медленно поднял глаза от стола. Наступил час дознания.

Сначала перед крестом и пергаментом склонил голову конунг Свейн, чья гордость была смирена святостью места. Следом свою правду поведал мормэр Амлайб, чьё слово в Гэллоуэе ценилось дороже золота. И наконец, один за другим, свидетельствовали шесть ярлов Дании — суровые мужи, чьи мечи покоряли моря. Каждое слово ложилось на весы божьего правосудия, сплетая воедино обрывки клятв, сражений и древних прав.