Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 59 – Элен Бергман

Гуго склонил голову в глубоком, исполненном уважения поклоне, вглядываясь в лицо женщины, разделившей участь его побратима. Затем он внезапно встряхнулся, словно сбрасывая оцепенение.

— Да что же я держу вас на пороге, точно случайных путников! — воскликнул он, широким жестом указывая на распахнутые двери донжона. — Скорее в замок! Сначала — тепло очага, мягкое вино и заслуженный покой, и только потом, мой друг, ты поведаешь мне свою историю.

Он обернулся к Эдварду, и лицо его вновь стало суровым и решительным, как гранит Монтрёя.

— И видит бог, Эдвард: если тебе нужна будет помощь, мой меч, мои люди и эти стены — к твоим услугам. Мы ещё заставим тех, кто желал твоей смерти, захлебнуться собственной желчью.

Вечер окутал Монтрёй тяжёлым бархатом, и лишь в главном покое донжона яростно и весело плясало пламя в огромном камине. Блики огня золотили тяжёлые кубки с вином и усталые лица путников. Здесь, за кольцом толстых стен, маски, которые Эдвард и Мойра носили долгие месяцы — маски безразличия, суровости и вечного ожидания удара — наконец начали осыпаться, словно старая окалина.

Под мерный треск дубовых поленьев они говорили. Голос Эдварда, надтреснутый и тихий, воскрешал картины солёных брызг, лязга цепей в трюмах данских драккаров и бесконечных ночей в плену, где единственным светом были звёзды над чужим морем. Мойра вставляла лишь редкие слова, но в её молчании Гуго слышал шёпот шотландских туманов и крики чаек над Гэллоуэем. Это была история израненных душ, нашедших друг друга побратимов в самом сердце тьмы.

Гуго слушал, сжимая кулак так, что белели костяшки. Когда Эдвард закончил, в зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра в дымоходе.

— Ты вернулся из небытия, брат, — глухо произнёс Гуго, поднимая взгляд. — И я не позволю тени прошлого вновь накрыть тебя. Даю слово: мой лучший корабль и полсотни верных клинков будут в твоем распоряжении. Моя мощь — теперь твоя опора.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла женщина, чья осанка заставила бы склониться даже королей. Это была Гизела Французская, дочь Гуго Капета. В её жилах текла кровь новой династии, а в глазах светилась мудрость Аквитании. Её брак с Гуго де Понтье был тонким росчерком пера её отца, превратившим простого сеньора в могущественного «защитника» святых земель Сен-Рикье. Она принесла с собой дух великого Парижа и запах дорогого благовония, чуждого суровой крепости.

— Мой лорд говорит о войне и клинках, едва вы переступили порог, — её голос прозвучал подобно серебряному колоколу, смягчая напряжение в зале. — Но замки Понтье ныне стоят не только на мечах, но и на праве, дарованном моим отцом.

Она подошла к столу, и её взгляд — внимательный и сострадательный — остановился на Мойре. Гизела знала цену политических союзов и цену свободы.

— Вы под защитой дома, который охраняет не только Абвиль, но и честь своих друзей, — добавила она, возложив узкую ладонь на плечо мужа. — Эдвард, твоё возвращение — это знак того, что бури не всех могут сломить.

Гизела жестом пригласила Мойру в свои покои — тихую гавань, укрытую тяжёлыми гобеленами, где пахло сушёной лавандой и воском. Здесь, вдали от лязга стали и мужских клятв, наступила иная тишина — та, в которой женщины веками залечивают раны, нанесенные миром мужчин.