Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 21 – Элен Бергман

Она замерла, оглушённая, прерывисто хватая ртом воздух. Её округлые бёдра мелко дрожали под моими ладонями, а в глазах, только что метавших молнии, застыло ледяное, бездонное отчуждение.

— Зверь… — выдохнула она, сплёвывая кровь на мех. — Ты только что доказал свою «правду», дан. Меч и кулак — вот и вся твоя доблесть. Бери, что осталось… если тебе в радость обладать мёртвой плотью.

Ярость, подогретая привкусом собственной крови на губах, окончательно вытеснила остатки человека. В глазах потемнело, и яростный стук сердца в ушах заглушил её хриплый шёпот. Если она хотела зверя — она его получила.

Я навалился на неё всей тяжестью своего тела, вдавливая её пышные, мягкие формы в жёсткий мех шкур. Мои руки, не знавшие жалости в бою, теперь грубо и жадно сминали её податливую плоть, не заботясь о синяках, что расцветали на её алебастровой коже. Девушка рванулась под моим весом, её округлые бёдра в последний раз инстинктивно дёрнулись в попытке спасения, но я прижал её колени к настилу, лишая малейшей возможности к бегству.

Я видел её расширенные от ужаса зрачки, в которых отражалось пламя очага, и кровь, мазавшую её подбородок, но милосердие было мёртвым словом. Одним движением я сорвал остатки одежды, обнажая её статную, налившуюся юной силой фигуру, и жадно впился в её губы, подавляя новый вскрик.

Это был не танец любви, а жёстокая схватка, в которой я брал и брал — раз за разом — своё по праву сильного, ломая её. Я заглушал робкий голос совести яростными толчками крови, упиваясь её бессилием и собственным торжеством.

Когда всё было кончено, я отвалился в сторону, тяжёло дыша. Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок остекленевшим взором, и только её высокая грудь, прерывисто вздымавшаяся, говорила о том, что жизнь еще теплится в этом прекрасном, осквернённом теле.

* * *

В ту ночь под сводами датского грубехуса гордость Гэллоуэя была растоптана грубой силой Севера, и только треск догорающих поленьев был свидетелем того, как ярость окончательно победила честь.

Мойра пришла в себя в вязкой, удушливой темноте. За узким оконцем было уже темно, и лишь редкие искры в остывающем очаге бросали багровые блики на бревенчатые стены. Все её тело отозвалось невыносимой, тягучей болью: каждый вдох давался с трудом, а из ран, оставленных грубыми руками и плетью, всё ещё сочилась кровь, пачкая мех шкур.

Рядом, размеренно и тяжело, храпел Хокон. Содеянное им гнусное дело, казалось, ничуть не тревожило его сон — он спал сытым, хищным сном зверя, насытившегося добычей.

Превозмогая тошноту и слабость, Мойра начала медленно отползать в сторону. От её платья остались лишь жалкие обрывки, не способные прикрыть даже плечи. Дрожащими руками она нащупала у окна массивный сундук. Крышка поддалась с тихим, надрывным скрипом, от которого сердце её едва не выпрыгнуло из груди. Внутри, среди вороха тяжёлых тканей, она наткнулась на старое женское платье — грубое, но целое.

Боль внизу живота стала острой, и Мойра почувствовала, как по ногам, смешиваясь с грязью, стекает тёплая кровь. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, она снова запустила руку в сундук и нащупала мужские штаны из плотной ткани. Она натянула их на себя, не заботясь о том, как это выглядит: сейчас одежда была лишь защитой, бронёй. Следом нашлись сапоги — они были велики, хлябали на ногах, но это было лучше, чем касаться ледяного камня босыми ступнями.