Книга Овечки изгнанной графини, страница 30 – Люсия Веденская

Она не знала еще, что через несколько дней это «осторожно» окажется важнее, чем казалось сейчас.

Письмо от столичного торговца пришло в среду, а уже в четверг утром Аннет знала, что собирается сделать что-то неправильное.

Не сразу осознала это именно так — сначала мысль пришла в виде вполне разумного соображения: у нее есть особенная нить, та самая, переливающаяся, отложенная отдельно. Если соткать из нее полотно и отправить торговцу вместе с обычным заказом — цена вырастет. Может быть, достаточно, чтобы закрыть долги отца за один раз, а не тянуть до следующей ярмарки.

Логика была безупречной. Именно это ее и должно было насторожить.

Этьен уехал на два дня в соседнюю деревню — договариваться о дополнительной шерсти, которой не хватало для полного объема заказа. Аннет осталась одна, и мысль, которая при нем казалась просто соображением, без него стала планом.

Она достала переливающиеся мотки. Разложила на столе. Посмотрела.

Нить лежала спокойно — теплая на ощупь, с легким переливом даже при дневном свете. Красивая. Дорогая. Достаточная.

Аннет села за станок.

Поначалу все шло хорошо.

Нить заправилась ровно, челнок пошел легко, и первые ряды легли так гладко, что она почти убедила себя: вот видишь, все правильно, ты просто используешь то, что у тебя есть. Что в этом плохого?

Тепло в руках было привычным. Нить переливалась. Полотно росло ряд за рядом.

Она думала о цифрах — о том, сколько это принесет, как это покроет долг, как отец получит письмо с известием, что все решено. Думала о том, как торговец развернет сверток и увидит переливающееся полотно, и лицо у него будет такое же, как у того плотного мужчины на ярмарке — то самое выражение, когда человек понимает, что имеет дело с чем-то исключительным.

Представляла это. Почти видела.

И именно в этот момент нить оборвалась.

Не потому что запуталась или натяжение было неправильным — просто оборвалась, тихо и окончательно, как обрывается что-то, что держалось из последних сил. Аннет уставилась на два конца нити в руках — и почувствовала, как тепло в ладонях угасло. Не постепенно — сразу, как гасит свечу сквозняк.

Она попробовала связать концы и продолжить.

Нить не светилась. Просто шерсть — хорошая, ровная, но обычная, без всякого перелива. Аннет провела по ней пальцем, подождала. Ничего.

Попробовала взять новый моток из отложенных. Села, успокоилась — или попыталась, — начала снова.

Нить шла, но тепло не возвращалось. Полотно получалось красивым — хорошим, ровным, — но она видела разницу. Там, где раньше было живое золото, теперь была просто дорогая ткань.

Аннет остановилась.

Долго сидела, глядя на станок.

Потом встала, подошла к окну и посмотрела на двор — на загон, где Сажа невозмутимо жевала что-то, на яблоню, на дорогу, уходящую в поле. Все было на месте. Только что-то внутри, привычное и теплое, исчезло — и в этом исчезновении была такая ясная и простая правда, что спорить с ней было невозможно.

Она думала о цифрах. О торговце. О том, как это выглядит со стороны.

Она не думала о полотне.

Этьен вернулся к вечеру, с шерстью и усталым видом человека, который провел день в дороге. Аннет встретила его у калитки — чего раньше никогда не делала — и он, кажется, сразу понял, что что-то случилось.