Книга Овечки изгнанной графини, страница 28 – Люсия Веденская

Аннет посмотрела на него. Он смотрел в ответ — прямо, без попытки отвести взгляд, как смотрит человек, которому нечего скрывать и незачем притворяться.

Снаружи ветер качал ветки яблони, в загоне сонно возилась Луна, свеча чуть мигнула от сквозняка. Все было очень обычным и очень тихим.

Аннет не знала, кто из них первым сократил то небольшое расстояние, что еще оставалось между ними — может, оба одновременно, может, никто, просто оно само исчезло. Его рука накрыла ее ладонь на подоконнике — осторожно, без требования, просто накрыла и осталась.

Они стояли так молча, глядя в темное окно, где качалась яблоня и блестели первые звезды.

— Значит, работаем, — сказала наконец Аннет.

— Значит, работаем, — согласился Этьен.

Но руки они не убрали еще долго.

Следующие две недели Аннет пряла так, как никогда прежде.

Не из страха — из понимания. Письмо отца лежало в ящике стола, и она не перечитывала его, но помнила каждое слово. Срок был конкретным, сумма была конкретной, и это делало работу другой — не тревожной, а сосредоточенной, как бывает, когда знаешь точно, куда идешь, и нужно только не останавливаться.

Она вставала раньше обычного. Делала утренние дела — овцы, загон, печь, — потом садилась за прялку еще до того, как Этьен появлялся во дворе. Вечерами работала при свечах до тех пор, пока пальцы не начинали путаться сами собой — верный знак, что пора спать.

Этьен видел это. Не говорил ничего лишнего — просто незаметно взял на себя больше: сортировку, промывку шерсти, починку станка, когда у того снова расшатался один паз. Иногда приходил вечером с охапкой дров — просто ставил у крыльца и уходил, без объяснений.

Аннет однажды сказала ему спасибо.

Он ответил: «Дрова были лишние».

Она решила не спорить.

Магия менялась.

Аннет замечала это постепенно — как замечают, что ребенок вырос, только когда видят его после долгого отсутствия. Золотая нить теперь приходила быстрее — не через долгие минуты успокоения, а почти сразу, как только руки брали веретено и находили ритм. Тепло в ладонях стало привычным, как привычен запах собственного дома — перестаешь замечать, просто знаешь, что он есть.

Но кое-что было новым.

В один из вечеров она пряла дольше обычного — заработалась, потеряла счет времени — и когда наконец остановилась и посмотрела на веретено, нить на нем светилась по-другому. Не тихим ровным золотом, а чуть ярче, с легким переливом, как будто в волокна попал закатный свет и остался там.

Аннет осторожно смотала нить и отложила отдельно.

На следующий вечер попробовала намеренно — прядла дольше обычного, не останавливаясь даже когда почувствовала усталость в пальцах, просто чуть замедлила движение. Нить снова переливалась.

Она начала делать это намеренно — последний час каждого вечера, когда руки уже знали свое дело наизусть и голова не мешала. Этот моток она откладывала отдельно от остальных и думала о нем как о чем-то еще не понятом до конца.

О переливающейся нити она Этьену не говорила. Не потому что скрывала — просто еще не нашла слов.

Этьен пришел однажды вечером раньше обычного — Аннет еще сидела за прялкой, и он остановился в дверях, не входя сразу.

— Не помешаю? — спросил он.

— Уже почти закончила, — сказала она, не отрываясь.