Книга Овечки изгнанной графини, страница 27 – Люсия Веденская

Она сидела долго, держа письмо в руках.

Сумма, которую они выручили на ярмарке, была хорошей. Но не такой. До нужного было далеко — несколько таких ярмарок, несколько месяцев работы, а срок у отца — до конца зимы.

За окном стемнело. Аннет не зажигала свечу, просто сидела в сумерках, и мысли шли по кругу, не находя выхода.

Стук в дверь она услышала не сразу.

— Войдите, — сказала она, не двигаясь.

Этьен вошел — видимо, заметил, что в окне нет огня, и пришел проверить. Он остановился на пороге, окинул ее взглядом и без лишних слов взял со стола огниво, зажег свечу, поставил на стол между ними.

В теплом свете Аннет, наверное, выглядела именно так, как себя чувствовала — устало и растерянно, без обычной прямой спины и вздернутого подбородка.

— Письмо, — сказал Этьен. Не вопрос.

— От отца, — подтвердила она. — Долги стали срочными. До конца зимы.

Она протянула ему письмо — не потому что он просил, а просто потому что вдруг захотелось, чтобы кто-то еще это прочел и это перестало быть только ее тяжестью.

Этьен взял, прочел. Вернул молча.

— Сколько не хватает? — спросил он.

Аннет назвала сумму.

Он помолчал, глядя на свечу.

— Если поставлять столичному торговцу регулярно, — сказал он медленно, — и еще одна ярмарка до зимы — это реально. Почти.

— Почти, — повторила Аннет.

— Почти — это не нет, — произнес он.

Она посмотрела на него. В свете свечи его лицо было спокойным — тем особенным спокойствием, которое она уже научилась отличать от равнодушия: это было спокойствие человека, который смотрит на трудное и не отводит взгляда.

— Вы помогаете мне спасти долги моего отца, — сказала она. — Того самого графа, который продал вам ферму.

— Который позволил мне остаться, — поправил Этьен негромко. — Это не одно и то же.

— Все равно — зачем?

Он долго молчал. Потом встал, прошел к окну — та самая привычка, когда нужно было думать, — и остановился, глядя в темноту за стеклом.

— Я знаю, как это бывает, — сказал он наконец. — Когда все рушится не потому, что ты плохо работал, а просто потому что так сложилось. И я знаю, как это — когда кто-то не отворачивается в этот момент. — Он обернулся. — Ваш отец не отвернулся тогда. Я не забыл.

Аннет молчала.

— И еще, — добавил он, и голос его стал чуть тише, — вы работаете честно. С первого дня. Я это видел.

— Вы думали, что я не буду.

— Да, — признал он просто. — Думал.

— И что теперь думаете?

Он смотрел на нее — долго, без спешки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Аннет перехватило дыхание — не резко, а медленно, как перехватывает, когда вдруг понимаешь что-то важное.

— Теперь думаю, — произнес он, — что ошибался.

Это было сказано тихо и без украшений, как все, что он говорил, когда говорил правду. Аннет почувствовала, как что-то внутри, державшееся все это время на усилии воли, чуть-чуть отпустило.

Она встала — не за тем, чтобы что-то сделать, просто потому что сидеть стало трудно. Подошла к окну рядом с ним — не вплотную, но близко, ближе, чем обычно диктовало их деловое партнерство.

— Я боюсь, — сказала она негромко. — Что не успею. Что полотна не хватит. Что все это — прялка, нить, ярмарка — окажется недостаточным.

— Может оказаться, — согласился он.

— Это не очень утешительно.

— Я не умею утешать, — сказал Этьен. — Но я умею работать. И с вами рядом — работать получается лучше.