Книга Целительница из иного мира, страница 32 – Вивьен Ламур

— Если погода не испортится и твой отец разрешит.

Дверь отворилась без стука, и в комнату вошел лорд Калдвелл… Эдмунд. В последние дни я все чаще ловила себя на том, что мысленно называю его по имени. Он был без парадного камзола, в простом дублете, и на его лице я впервые увидела не маску власти или печали, а спокойную, почти домашнюю усталость. Отца, а не лорда.

— Отец! Анна говорит, мы можем пойти в сад! — выпалил Артур.

— Вижу, что силы к тебе возвращаются с удвоенной скоростью, — уголки его губ дрогнули в улыбке. Он подошел и положил руку на плечо сына. Его взгляд скользнул по мне, и в нем читалась та самая, бездонная тихая благодарность, от которой у меня внутри все сжималось в теплый, трепетный комок. — Но сначала завтрак. И, пожалуйста, не торопись, как вчера.

Завтрак в солнечной комнате уже стал ритуалом. До сих пор мне было не по себе от этой привилегии: сидеть за одним столом с лордом, а не толкаться на кухне с челядью. Я ловила на себе удивленные, а порой и осуждающие взгляды слуг. Но Эдмунд вел себя с такой естественной простотой, будто так и должно было быть, что мое смущение понемногу таяло, как утренний иней на стеклах.

— Я сегодня видел дочку Хэмри, — раздался голос Эдмунда, заставив меня оторваться от чашки. Он отодвинул пустую тарелку, его взгляд был задумчивым. — Лиза. Она сейчас по двору носится, щеки румяные. Словно и не болела вовсе.

Внутри все екнуло. Он заметил. Следит за результатами моих «знахарских» экспериментов? Или просто констатирует факт?

— Да, милорд, — осторожно ответила я. — Кашель, к счастью, отступил.

— Отступил, — он усмехнулся, но беззлобно. В его глазах мелькнула та самая, поймавшая меня на слове, искорка. — После того сиропа, что вы на кухне варили. Помню, пахло... решительно. Лук, мед... Кажется, вы даже сахар жгли.

— Да, — подтвердила я, чувствуя, как на щеках выступает легкий румянец. Он не просто знал, он видел процесс. — Это помогает смягчить горло и.. бороться с хворобой.

— Бороться, — повторил он, и его тон стал мягче, почти восхищенным. — Мастер Оливер с его пиявками и кровопусканиями лишь ослаблял ее. А ваш «пахучий эликсир» поставил ребенка на ноги за два дня. Это ли не чудо?

В его голосе не было упрека или подозрения. Лишь неподдельное, живое любопытство. Оно и пугало, и манило одновременно, заставляя сердце биться чаще. Я рискнула посмотреть на него прямо.

— Пиявки хороши при высоком давлении... то есть, когда кровь бьет в голову и лицо краснеет, — я поймала себя на профессиональном жаргоне и спохватилась. — Но при болезни легких... при кашле, они бесполезны и лишь ослабляют и без того истощенного больного. Это же так очевидно! — вырвалось у меня, и я тут же куснула язык, осознав свой пыл.

Эдмунд не ответил сразу. Он смотрел на меня пристально, почти не мигая. Но это был не осуждающий взгляд Оливера и не фанатичный пастора Лоренца. Это был взгляд человека, который видит сложный механизм и пытается понять принцип его работы.

— Каждый раз, когда вы говорите о своем деле, — произнес он наконец, и его голос был тихим и задумчивым, — вас будто подменяют. Исчезает вся робость. Голос крепчает, взгляд становится острым... точным. Как будто вы берете в руки невидимый нож и рассекаете им путаницу и невежество.