Книга Выбор сделает Мальвина, страница 166 – Татьяна Миненкова

Он действительно страдал и страдает до сих пор. Боль застыла в изломе бровей, отпечаталась горечью во взгляде и неподъемной тяжестью давит на его плечи. Олег — живое воплощение печали и скорби по той, в чьей смерти он виновен больше других. Он — жалкий Пьеро, и если Тихомирова я хотела придушить собственными руками, то его — не хочу. Не могу.

Прежняя версия меня сделала бы всё правильно и, наплевав на последствия, мокрого места от Олега не оставила бы, но сейчас я другая. С некоторых пор я тоже немного Ри. Формально её нет уже два года, но она всё ещё жива. В кулоне на моей груди. Во мне.

— Если бы ты знала, насколько невыносимо мне даже просто смотреть на тебя, — произносит Фомин отчетливо, почти по слогам. — Вряд ли тебя это успокоит, но именно ты, Алина, всё это время была моим наказанием

Тик-так. Раскаяние и боль, которые теперь сквозят во взгляде Олега не делают его невиновным. Он просто человек, совершивший непоправимое и вынужденный теперь жить с этим, не в силах отмотать время назад чтобы что-то изменить. Фомин предпочёл убить, но не отпустить и я даже немного его понимаю, хотя простить все равно никогда не смогу. Тик-так.

«Ты была моим наказанием» — до сих пор эхом звучит в голове, разрывая на лоскуты звенящую тишину, вместо голоса, который сейчас мог бы дать мне ответы.

Тик-так. Ты ведь знала, Ри? Знала? Сестра ведь всё это время была в моей голове. Не могла не знать. И всё же раз за разом сама толкала меня к нему, а я ни о чем не догадывалась. Мстила Фомину мной. Часы ускоряются на несколько секунд и внезапно замолкают, сделав тишину болезненно-острой. Я чувствую себя раздавленной и обманутой, особенно когда Арина оставляет вопрос без ответа.

Боль от этого осознания разрушительным вихрем закручивается в груди. Вонзаю ногти в ладони. Разгадав, наконец всё, что произошло, я чувствую лишь бессильную злость и печаль. Словно я всё это время была шахматной фигуркой в сыгранной другими партии. Сквозь ком в горле получается просочиться лишь четырем словам:

— А ты как могла?

Во взгляде Олега мелькает непонимание, но на него мне плевать. До крови кусаю губы в тщетной попытке отрезвить саму себя и не впасть в отчаяние, которое уже подкралось ко мне и нерешительно замерло в паре шагов.

«Мне жаль, Ли, — тихо произносит сестра. — Я просто видела, как мучительно ему находиться рядом с тобой и не смогла удержаться».

Лишь когда слезы начинают стекать по шее за воротник блузки, я понимаю, что плачу. Покачав головой, отворачиваюсь от Олега, чтобы уткнуться носом в Костину грудь. Ноги кажутся ватными и Семенов бережно прижимает меня к себе. Обнимает, пряча от всей несправедливости и жестокости этого мира, осторожно гладит по спине затянутой в перчатку железной рукой. Позволяет уткнуться носом в пахнущую метелью, сандалом и чистым снегом рубашку.

— Все будет хорошо, — шепчет он, и я слышу его сквозь шум чужих шагов и гул голосов.

Чувствую себя полностью обессиленной, выжатой, как грейпфрут в соковыжималке. К чему теперь Ринкины сожаления? Дело ведь даже не в том, что она избрала меня орудием мести, а в том, что не сочла нужным рассказать об этом.

«Прости меня, — раз за разом, словно мантру, покаянно повторяет сестра. — Просто ты всегда казалась слишком плохой актрисой. Я не могла тебе рассказать».