Книга Берсерка, страница 74 – Наталья Петренко

Стало ощутимо легче. Эрна стояла рядом на коленях, тревожно заглядывала в глаза.

— Все хорошо, – сказал кузнец девушке. – Не тревожься.

Кузница догорала.

Больше у Торгрима ничего не осталось. Значит, точно судьба ему подаваться в викинги и мечом добывать золото и славу, как некогда отец. Сейчас вскроется лед, и ветер наполнит тугие паруса драккаров, запутается в снастях. Дружные весла вспенят морскую синь. Торгрим так силен, что сможет один ворочать тяжелым веслом на носу драккара. Он непременно заслужит место на носу, где сидят самые доблестные воины. Пусть он молод и опыта недостает, но бьется Торгрим не хуже прочих, это все признают. Да что говорить, кроме него в Винтерхейме нет человека, способного одолеть берсерку Торвейг! И Вигмарр, ярлов сын, проигрывал Торгриму две схватки из трех. Вигмарр сам позвал его в хирд!

Напуганная Эрна жалась к плечу Торгрима, ей было очень страшно. Кто поджег кузницу? Кому сирота-кузнец мог перейти дорогу?

Рабыня, конечно, предпочла бы обвинить Торвейг, от нее все беды. Точнее, от того, что Рагнарова дочь берсерка и оборотень. Так-то она всегда тихая была, спокойная, воды не замутит. Пока не появилась в Винтерхейме колдунья-финка. С Торгримом опять же дружила…

…хотя Торвейг вроде бы ни при чем. Стоит, хлопает глазами спросонья. Рансу, как всегда, рядом. Маленькая финка смотрела на Торгрима с сочувствием, потом наклонилась, легонько коснулась лба.

— Худо тебе?

Торгрим вытер рукавом закопченое лицо. Он сидел на земле в одной рубашке и не ощущал холода.

— Бывало лучше.

— Молока попей, – посоветовала финка. – Отрава и выйдет.

— Чего? – Кузнецу показалось, что он ослышался.

— Молока, говорю. Лучше оленьего.

Торгрим сглотнул, ощутив горечь во рту. Глаза видели как прежде, но мерзкая слабость никуда не делась. Впервые собственное тело, сильное и крепкое, подвело кузнеца. Было не по себе, чего уж там скрывать. Руки-ноги дрожали, как у немощного старца, зато хоть голова перестала кружиться.

Рыжий Олаф подошел к парню, присел на корточки, хлопнул по плечу.

— Сами живы? Ну и добро! Как же ты, Торгрим, так оплошал?

Кузнец сжал кулаки:

— Я оплошал?!

— Заснул, что ли? С девкой, – Олаф, ухмыляясь, кивнул на Эрну, – понимаю! А угли, поди, до конца не прогорели?

— Какие угли? – вмешался Хакон-кормщик, нахмурив густые темные брови. – Там крыша пылала, что твой очаг. Пожгли кузню.

Торгрим мрачно кивнул. Осторожно поднялся на ноги, его мутило. Если финка права, то чем его угораздило отравиться? Старый Эгиль, бывало, посмеивался, мол, у сына желудок выкован из железа: мальцом Торгриму не раз случалось тянуть в рот что ни попадя. Раз наелся сырых грибов вместе с другими ребятишками: один мальчик умер, двое хворали неделю, а кузнецову сыну – как с гуся вода.

— Да кому ее поджигать-то? – Олаф поскреб в затылке. – Ты, кузнец, вспомни, может, задолжал кому? Али невесту отбил? Ладно, пошли в общий дом. Рассвет скоро.

Взбудораженные люди разошлись, но мало кто в Винтерхейме спокойно спал в эту ночь.

Торвейг, как обычно, улеглась вместе с Рансу, заботливо укрыла финку одеялом. Улучив момент, она переговорила с Оттаром и Гудредом: берсерка намеревалась сама за себя постоять на суде. Она, в конце концов, оборачивается медведицей, а не Рансу, ей и ответ держать!