Книга Берсерка, страница 246 – Наталья Петренко

Для тризны тоже все было готово, ярл Эймунд не поскупился. Если мстительный дух Белого Рунольва и вернется тревожить живых, то уж точно не потому, что пир был бедным. Арнульф же переговорил с Буслаем, которого на дух не переносил: с почтением, как самого знатного ярла, позвал на тризну. Рассчитывал, конечно, что гардский сотник откажется. Неугомонный Буслай подергал себя за чуб:

— Отчего же не прийти, придем. За вами, урманами, глаз да глаз. Хоть за живыми, хоть за мертвыми.

Красавицу Мерет привели на пристань, исполняя данное обещание. Путы с нее сняли – бежать девице некуда, люди вокруг. Зеваки потом скажут, что дочь Сигвата выглядела как невеста, ждущая встречи с горячо любимым женихом, радостная и гордая. Мерет умыла лицо, заплела волосы, на щеках ее играл румянец. Гуннар думал, говорить ли девушке про смерть отца, и решил промолчать, если сама не спросит. Мерет заметила в толпе высокую Алипию, кивнула, узнавая, чуть склонила голову. Алипия махнула рукой, будто на прощанье, зарделась. Великан Тур вчера пришел к святой Параскеве и долго беседовал с отцом Спиридоном на ступенях храма. Прав сказал, будто бы про нее, Алипию, спрашивал: чьих, мол, девка да откуда родом. Голова и по сию пору сладко кружилась, как вспомнишь. Если бы не поведение Мерет на суде, витязь из дружины и не взглянул бы на такую, как Алипия.

Мерет устроилась на корме, запахнулась в плащ и устремила взгляд на реку. «Скоро увидимся, Рунольв, подожди немного». Свесила тонкую руку за борт, ощутила ладонью обжигающе холодную воду.

— Смотри, чтоб топиться не вздумала, – вполголоса приказал Арнульф Гуннару. – Глаз с нее не своди.

— Не сведу, – тихо ответил Гуннар. Поправил лук за плечом, подставил разгоряченное лицо осеннему ветру.

На Мерет, впрочем, смотрели все. Но только Гуннара, сына Свена, то колотило ознобом, то бросало в жар. Сколько бы зим ни отмерили ему справедливые норны, ночь с Мерет Сигватсдоттир, прекрасной, как сама Фрейя, он будет помнить до смертного часа. Будто уловив его мысли, красавица послала Гуннару улыбку. Потом провела рукой по лицу, будто стирая веселье. Взгляд зеленых глаз стал тяжелым, требовательным: ты обещал.

Гуннар помнил. Он сдержит слово, чего бы это ни стоило. У мужчины только один язык, и он не лжет. Только бы ветер не стал помехой.

Он подал Мерет руку, помог выйти из лодки. Дочь Сигвата оступилась второпях, вымочила платье и ноги, но даже бровью не повела. Первая подбежала к открытой могиле, замерла на краю. Не закричала, не заплакала. Долго смотрела в мертвое лицо полубрата.

— Ты уж дождись меня, Рунольв. Недолго осталось.

Затянутое облаками небо посыпало мелким косым дождем. Урмане Арнульфа вынесли пузатый бочонок, наполнили чаши. Поднесли и Буслаю с его воинами – сотник взял с собой пять человек. Все молча выпили.

Буслай знал, что на тризнах положено много говорить о том, кто умер, вспоминать его славные деяния, смеяться и петь песни. Тогда дорога из мира живых в мир мертвых будет легкой и веселой. Но о Рунольве молчали даже свои, урмане. Мерет до дна осушила свою чашу, щеки ее раскраснелись. Дочь Сигвата сидела наособицу, будто уже не принадлежала этому миру. Как Рунольв.

— Что с ней будет? – негромко спросил Арнульф.

— Медведица, верно, заберет, – ответил Буслай. – Может, в холопках оставит, может, шею сломает, ее право.