Книга Берсерка, страница 231 – Наталья Петренко

У Кельды из глаз брызнули слезы: никто еще не называл ее красивой. Боги явили великую милость к младшей дочери Сигвата, ее мечты начали сбываться, стоило только выйти за порог. Она обретала новый дом взамен оставленного.

— У меня нет приданого, – продолжала Кельда. И вздохнула, припомнив тяжелые сундуки, куда сестры складывали нарядные платья.

— Тогда, наверное, самое время сделать тебе подарок, – улыбнулся Кетиль. – Я ведь свататься ехал не с пустыми руками.

Этот молодой ярл и правда хочет взять ее в жены! Не красавицу Мерет, не Сигрид или Уну, а ее, дурнушку Кельду. И сын госпожи Гуннхильд, ее маленький племянник, теперь не умрет.

— А Торвард? – выплывая из сладких грез, требовательно спросила девушка.

— Никто его у тебя не отнимет, – уверенно сказал Кетиль. – До тех пор, пока не вернется Торвейг.

— А если не вернется?

— Вырастим как собственного сына. Он нам не чужая кровь.

Торгрим не возвращался, берсерка мрачнела день ото дня. Эрну похоронили на высоком берегу Волхова, поросшем редким лесом, уложили под раскидистой старой березой. Справили тризну: по ней и по Нелюбу разом (тело кожемяки воины из дружины передали родне). Вход в тот проклятый двор, где творились непотребства, заколотили, навесили княжескую печать. Ждали обещанного суда.

Ефросинья так и осталась у Торвейг. С ней тоже заключили ряд, и теперь девушка осваивалась в небольшом хозяйстве берсерки. Рансу обещала научить ее готовить скир, как это делали в Винтерхейме.

Торвейг избывала свою тоску как могла: до полусмерти выматывала себя на дружинном дворе, без устали махала мечом и топором, пропадала на конюшне. Она похудела, щеки запали, глаза блестели от непролитых слез. Вечером финка Рансу расчесывала ей волосы. Почти каждую ночь Торвейг тянуло в лес – и она убегала из города, облачалась в звериную шкуру и до рассвета носилась по лесу, оставляя отметины вершковых когтей на древесных стволах. Где ты, Торгрим-кузнец?

Рагнар Рагнарссон сидел во главе стола, как было всегда заведено. Он первый брался за ложку, первый поднимал чашу. В доме дочери ярл нашел любовь и почет, рядовичи кланялись ему, как самому знатному боярину, но измученная душа его рвалась в Рогаланд, на знакомые с детства скалистые берега, изрезанные бесчисленными фьордами. Засыпал Рагнар лишь после нескольких кружек темного хмельного пива: Ефросинья нацеживала из бочонка, не смея ослушаться.

Князь Ярослав же начисто забыл о данном воеводе слове: его одолевали иные заботы. Высокий киевский престол опустел, кто займет его? У Владимира Святославича осталось двенадцать взрослых сыновей, из них половина готовы немедля ввязаться в борьбу за власть. Первым из них будет, конечно, опальный Святополк. За его спиной непомерное властолюбие и войско новоявленного родича – польского короля. А он, Ярослав, что же? Новгород – второй после Киева град. Буйная урманская дружина недаром ест здесь хлеб и пьет пиво.

Смерть отца освободила Святополка из узилища, куда он был брошен крутым на расправу Владимиром, развязала ему руки. Скоро-скоро заплещутся на ветру польские стяги, застучат копыта польских коней по киевской земле. Помешать брату занять киевский престол он уже не успеет, время упущено. А вот сбросить Святополка – вполне. Исполчаться на брата? Да полно, единокровный ли брат ему Святополк? Или, как говорит Будый, всего лишь двоюродный? А хоть бы и родной – Ярослав готов был встретить в чистом поле отцовскую дружину, так неужто здесь отступит? Прав на киевский престол у него не меньше прочих.