Книга Берсерка, страница 119 – Наталья Петренко

Продавали и невольников. Мужчин, женщин, детей. Большинство взглядов было приковано к худенькому пареньку в пестрой одежде, с кожей черной, как смола. Похоже, Кетиль не врал, когда говорил, что видел у русов темнокожую девку. Рансу, правда, засомневалась: может, если потереть получше, чернота отойдет? Отмывают же добрые хозяйки копоть с печных горшков.

Знакомых лиц среди полусотни пленников не обнаружилось. Разочарованная Торвейг уселась прямо на мостовую, усыпанную ореховой скорлупой. Почему ей казалось, что здесь непременно будет кто-то из Винтерхейма? Девушки поплелись обратно на корабль.

— Почто так рано вернулись? – Нарядный Эйольв сошел на берег. – Мы пробудем здесь несколько дней.

Торвейг сумрачно глянула, а вождь протянул ей несколько монет.

— Твоя доля. Как распродадимся, получишь еще.

Берсерка даже головы не повернула, а вот Рансу скоренько увязала серебро в платок и поклонилась Эйольву в пояс.

— Хочешь, найдем Олафа? – несмело предложила финка.

Олаф и другие хирдманны отыскались в корчме. Потеснились, давая девушкам место на широкой деревянной скамье. Торвейг принялась жевать жареное мясо, потребовала кружку пива, одним глотком осушила половину. Здешнее пиво было горьким и куда крепче того, что варили в Рогаланде. Берсерка доела кусок и потянулась за кувшином.

— Торвейг. – Рансу положила ей руку на плечо. – Не надо больше.

— Учить вздумала?! – Подруга резко развернулась. – Будто у меня своего ума нет!

Финка убрала руку.

Торвейг выпила еще. Рансу удовольствовалась узваром из яблок, отведала пирогов с рыбой, горячих, только из печки. Хороши были гардские стряпухи, и пироги у них вышли отменными, только Рансу нынче кусок не лез в горло.

Потом Торвейг собралась во двор, замешкалась, дергая на себя тяжелую деревянную дверь. Шедший следом высокий воин, по виду из эстов, грубо толкнул ее в спину: шевелись, мол, быстрее, коровища! Торвейг мигом развернулась и влепила ему оплеуху, парень прямо-таки обрушился на пол. Девушка прыгнула на него, ударила еще раз, в лицо. На нее бросились сразу двое, тоже, конечно, эсты.

Олаф вскочил на ноги:

— А ну, назад! И ты, Торвейг, тоже!

Берсерка вспрыгнула на лавку, схватилась за нож. Эсты обнажили короткие мечи.

— Да вы, гости дорогие, похоже, вежество позабыли!

Корчма притихла. Громкий голос принадлежал ярлу из русов: кольчуга на могучих плечах, меч у пояса. Сидящие с ним за столом воины пристально глядели на эстов.

— Я воевода княжий, Радомир. Чего не поделили, достойные люди?

— Эта бешеная, – быстро ответил молоденький эст с румяными, как у девушки, щеками, – чуть не изувечила Вайдо!

— Он первый грубо обошелся с ней, – подал голос Олаф. – Торвейг не из тех, кого можно безнаказанно задирать!

Воевода выглядел могучим, кряжистым, как столетний дуб. Холодные, будто из невытаявшего синего льда, глаза остановились на Торвейг.

— Если затеете здесь биться, – голос тоже был ледяным, – мои воины свяжут вас, как злодеев. Насидитесь в яме досыта, пока не уплатите виры князю. Вы меня поняли, урмане?

Побитый Вайдо злобно зыркнул на Торвейг, пригладил белесые волосы, что-то коротко сказал своим. Эсты понуро убрались за порог.

Берсерка гордо прошествовала на свое место, потянулась было за пивом, но железные пальцы Кривого Олафа схватили ее за ухо, принуждая нагнуть голову.