Книга Храмовница, страница 14 – Елена Тимофеева

К закату, сочтя мешки и погрузив на телеги, главный сборщик с подручником своим пошли вечерять в избу родоначальника, а солдат в дом к Вильме отправили, большой, новый, всех вместит. С утра обоз должен был двинуться в путь и приехать за солью дён через десять. Покуда рано, не просохла ещё.

Селяне опасались, что вздумается дотошному Гир Сену на солончак поехать, а не застав там половину мужчин, к ответу призвать: где остальные? А те на золотом руднике работали, что в тайне хранилось из века в век. Прознай государь о сокровищной жиле, люто наказал бы за утайку богатств.

Но ленно было обозному начальнику по жаре на солончак тащиться. Да и проголодался, а Рика до полудня ещё забила двух петушков да молодую курочку — слугам государевым на похлёбку и жаркое.

Добрый стол собрала молодая хозяйка. Напекла яичек, большой каравай выставила, пирогов с творогом целое блюдо, пышно упревшую на поду кашу из гречи нового урожая, на топлёном молоке. Пива холодного принесла, достала из печи чугун с куриной похлёбкой. А за жарким пошла, да вдруг изменилась в лице и бегом выскочила за дверь.

— Эк, нужда девку прихватила! — заржал Гир Сен, махом выпивший чарку пива и наливая вторую.

— Должно, у печи угорела, — пожала плечами Демира. — Зофья, корми гостей, я скоро. — И пошла за сестрой.

Нашла её у колодца. Рика сидела на перевёрнутом корыте, обмахивала подолом передника бледное лицо.

— Что с тобой, милая? — встревожилась Демира, обнимая её за плечи и заглядывая в глаза. — Захворала?

— Тяжёлая я, — вздохнула Рика, зачерпнула воды из ведра, умылась.

— Боги всесильные! — Демира охнула, закрыла рот ладонью. — Доигралась!

— Доигралась, — уныло поддакнула сестра.

— А пакостник твой знает?

— Знает, а как же… Как соль высушим да оброк уплатим, до дедушки идтить хотел, в жёны звать. А месяц медовый мы вон как, — она усмехнулась шало, — до свадьбы отгуляли.

Демира отвернулась, чтобы скрыть скользнувшую по лицу тень отвращения. Коробило её, чуть не выворачивало от этих слов — «медовый месяц». Не цветение липы и донника, льющее окрест душистый, сладкий запах, ей представлялось. И не медосбор виделся, не колоды, что ранней осенью из лесу приносили молчаливые мужики, укутанные от злых пчёл, будто куклы-скрутки, одни глаза торчат.

При словах «медовый месяц» Демира видела своё платье, заляпанное по подолу тягучим, клейким мёдом, нижнюю рубашку, липнувшую к коленям, и лицо своё, нос, щёки, вымазанные в густой сладости. И горячие, потные мужские ладони, жадно шарившие по её телу, мокрые губы, слизывающие мёд с обнажённых бёдер, жирный язык спускающийся к шее, за затекшей в ложбинку янтарной каплей. Тяжёлое, надрывное дыхание обжигало ухо, тошнота стискивала горло. Она, беспомощная, распятая на кровати в душной комнате, отданная мужчине, как игрушка, забава, утеха его ненасытной плоти. Услада в медовый месяц.

Аж в дрожь бросило. Она украдкой взглянула на сестру. Рика утирала мокрое лицо и сожалела лишь о нездоровье. А о бремени и не думала тужить, и уж точно не горевала о том, чем занималась с милым другом жаркими летними ночами. Оно и должно быть так: каждой твари по паре, и любому роду в веках продолжаться. А у Демиры иное предназначение, от того и мысли иные, от плотских радостей далёкие.