Книга Храмовница, страница 122 – Елена Тимофеева

— К вечеру, — закончил Булат, — солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! — простонал чуть слышно. — Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, — Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, — всё молчала, — прошептал, — улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!

Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.

— Три бабы были, — вскрикнул Булат, — три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!

— У меня тоже — только ты и Халзан! — Она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. — Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!

Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.

— Почти семь сотен солдат стоит в городе, — сказал жёстко, — цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уже схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные — от горя и копоти.

— Идём вниз! — велела Демира. — Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.

Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.

Она повернулась, уткнулась лицом в грудь Булата. Не плакала, просто стояла, закрыв глаза, обдираясь щёкой о его грубую шерстяную безрукавку. Его ладони коснулись её головы, спустились вниз, погладили, убрали за ухо неровные пряди остриженных справа волос, поправили растрёпанную, неприбранную, одну теперь косу. Демира подняла голову, встретилась взглядом с его глазами — бесцветными, погасшими. Он молча взял её за руку и повёл обратно в крепость.

В трапезной комнате разбойники сидели за столом и играли в кости. Мирон подшивал пимы, Халзан рассматривал старую карту Кирхука и окрестностей, думал, сдвинув брови и запустив пальцы в густые кудри.

Демира подошла к нему, положила на плечи холодные руки. Он вскочил, повернулся к ней, обнял крепко.

— Замёрзла как! — охнул, сжав её ладони в своих. — Присядь, выпей вина, согрейся. Только вот в горячке металась, а на холод идёшь.

— Мы до Хрюши ходили, — пояснил Булат.

Принёс кувшин с вином, налил в деревянную чашу, подал Демире. Хлеба кус отрезал, сыру ломоть.

— Подкрепись, болезная.

— Похлёбка осталась от обеда, — вспомнил Халзан, — погреть? Поешь?

— Погрей, поем, — согласилась Демира.

Отпив глоток вина, она вдруг ощутила сильный голод и обрадовалась. Значит, отступила хворь, возвращаются силы.