Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 56 – Мариэль Сальвия

Воилада Драгомировна сидела очень прямо, глядя перед собой, и только пальцы её, лежавшие на возвращённой расписке, прижимали лист к столу так, как прижимают руку близкого человека.

* * *

Вечером в агентстве «Последний шанс» был настоящий домашний пир. Ныч превзошёл себя, и было не понятно, когда он успел всё приготовить. Ступа Степанида получила во двор персональное блюдо со сладким пирогом и впервые на памяти присутствующих изрекла нечто одобрительное «Съедобно. Хозяйкин отец пёк хуже»

Забава продемонстрировала Воиладе Драгомировне восковую гостевую печать с пасеки, а свекровь рассказала про Савелия Карловича нечто такое, отчего Кодекс порозовел до ушей и попробовал возражать, мол «это было много лет назад и не считается, о том и документов нет».

Был на пиру и гость, которого не звали, но которому очень обрадовались. Селим Сирач явился ближе к полуночи с бутылью шербета и церемонным поклоном. «Мастер обязан лично убедиться, что работа стоит в интерьере».

И два часа джинн о чём-то вполголоса беседовал с Воиладой Драгомировной в углу приёмной. О чём – осталось тайной, но под конец свекровь сказала Селиму: «Женился бы ты, дымный, вот что. Второй-то раз умнее выйдет, наука дорогая, да усвоенная». А джинн неожиданно смутился и сообщил, что «одна дама, занимающейся зимним садом, согласилась принимать его по четвергам, на пробу, без обязательств и строго при условии, что смородину он не тронет».

К десерту прилетела почта, и это были не судебные уведомления, а открытка из Лютого Дола, подписанная сразу круглым детским, размашистым мужским и аккуратным женским почерком.

«Дорогому агентству. Перекидываюсь сам, шарф отдали молоднякý играть, у огня рассказал всё, что обещал. Папа научился говорить “город”, а не “конура”. Мама научилась не звонить мне, так часто. Ярна говорит, я дверь, а не щель. Приезжайте на осенний костёр, у огня чинов нет. Тимофей Волков и его родители».

Трогательную открытку, как ценный диплом, прикрепили на стену, рядом с картиной про Калинов мост. Воилада Драгомировна прочла её дважды, хмыкнула и сказала непонятно: «Дверь, а не щель. Надо же. Умнеет мир помаленьку, не всё ж ему…» – но не договорила, а переспрашивать не решился никто.

А потом под утро, когда все стали уже расходиться по домам, в приёмной остались двое: Воилада Драгомировна и Горан, который весь вечер молчал больше обычного и теперь стоял у окна, глядя, как во дворе ворочается во сне ступа.

— Третье условие, матушка, – сказал он, не оборачиваясь. – Анастасия его выторговала, но спрашивать буду я. Ты обещала мне разговор.

— Обещала. Спрашивай.

— Страница. – Горан повернулся к матери. – Ты изъяла её за четыре года до моего рождения. Значит, ты знала, что я буду. Знала, что я буду такой. Триполярка – ведь не случайность и не «причудливая кровь», так? Ты знала её причину до того, как я родился. Знала и выдрала лист, чтобы не узнал никто. Включая меня. – Он сделал шаг от окна. – Я не спрашиваю тебя, что на той странице, матушка. Я понял за эти дни, что этот вопрос ты не отдашь и под пыткой. Я спрашиваю другое, и на это ты мне ответишь, потому что это уже не твоя тайна, а моя жизнь. Мы с Настей думаем о ребёнке. О твоём внуке. Скажи мне, то, что ты прячешь, оно грозит ему? Это передаётся? Или хуже, передастся то, из-за чего она у меня вообще есть? Я имею право знать, во что я зову собственного сына. Или дочь. Ответь, матушка. Хотя бы на это.