Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 55 – Мариэль Сальвия

— Слушайте желание, господин Сирач. Я хочу, чтобы расписка, выданная Жерехом Жереховичем Сомовым Воиладе Драгомировне Горынской сорок три осени тому назад в удостоверение полного расчёта по договору об обете молчания, та самая расписка, что сгорела в пожаре двадцать два года назад, была восстановлена в первоначальной целости и подлинности, со всеми подписями, оттисками и водяными знаками, и передана мне в руки до заката сегодняшнего дня. Формулировка окончательная. Буква и дух совпадают, я проверила трижды.

— Как долго я такого ждал, – медленно произнёс джинн, – я исполнял желания и ждал, когда кто-нибудь сформулирует так, чтобы мастеру осталось только работать. Не гадать, не выбирать, не подставлять своё… Просто – работать. – Селим низко поклонился, низко, но в этом жесте не было прежнего театрального флёра, только уважение. – Спасибо, госпожа Горынская. Вы только что исполнили моё желание. Учтите на будущее, что за такие формулировки мастера моего разряда дерутся. Отойдите, отойдите подальше будет дым.

Дыма было много. И этот дым пах старым пожаром, чужим и давно остывшим, а потом тиной и сыростью. А когда дым рассеялся, на столе лежал пожелтевший лист плотной бумаги, чуть волнистый по краю, с чешуйчатым водяным знаком, с крупной стариковской подписью и с бурым оттиском перстня-печатки в виде сома.

Из кабинета вышла Воилада Драгомировна. И протянула к листу руку, которая Анастасия видела это ясно и запомнила навсегда, дрожала.

— Его рука, – сказала свекровь тихо. – Сомова. Вот тут клякса, это он ставил подпись, а перо было дрянное, я ему ещё сказала, что мол купец, а перья как у писаря уездного… Он засмеялся. – Свекровь подняла глаза, и в них, сухих все эти дни, стояла вода. – Сорок три года назад в этой бумаге было всё моё будущее, юрист. Я держала её и думала, что вот, купила сыну вёрсты. А сегодня она возвращается из огня, чтобы купить их снова. Бывают же вещи с судьбой… – Воилада Драгомировна выпрямилась, и вода ушла, как уходит под лёд зимой. – Ну… Едем в суд, невестушка. Предъявим весам подлинник. Пусть нюхают.

* * *

Весы подлинник признали.

Это стоило видеть, когда господин Налимов бросился к листу с воплем «подделка!», но замер на полпути, потому что чаши старинных судейских весов, на которые Макошь положила расписку, качнулись и встали намертво. А так они вставали только на правде. Карп Сазанович Сомов сделался цветом в собственный сюртук. Господин в сером в задних рядах сложил газету, посмотрел на Анастасию долгим взглядом поверх голов, и Горынской, показалось, что она его знает и не знает, одновременно. Лицо у господина в сером было незапоминающимся до полной невозможности его описать. А затем он вышел из зала раньше оглашения какого-либо решения.

— Суд постановляет, – голос Макоши разнёсся в тишине. – Сделку признать действительной, расчёт полным. Обет молчания рода Сомовых нерушимым, о чём сделать отметку в цеховой книге. Иск отклонить, а судебные издержки возложить на истца. – Веретено на столе судьи крутнулось и замерло. – И от себя добавлю, Карп Сазанович, дед ваш слово держал так, что об него можно было ножи точить. Подите домой и подумайте, почему чужие люди помнят это лучше родного внука.

Ныч, сразу после того, как богиня Судьбы ушла, открыл корзинку, и по рядам поплыл запах свежо-испечённой победы. Публика ликовала. Забава от радости повисла на Кодексе,