Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 46 – Мариэль Сальвия

Дверь агентства отворилась сама, и даже колокольчик над дверью замер поджавшись, не смея звенеть.

На пороге стояла свекровь.

* * *

Анастасия видела свекровь второй раз в жизни и потом честно признавалась себе, что запомнила её на том злополучном ужине четыре года назад совсем другой. Воображение, подкормленное приписками к контракту и семейными тайнами, рисовало в памяти нечто громоздкое, грозовое, страшное и до ужаса противное. Но реальность оказалась хуже. Свекровь была красивая.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета «очень сухое красное вино», с рыжей косой, уложенной короной. Глаза у неё были тёмно-карие, глубокие, как у Горана. Только у мужа в глубине жили ещё двое, а у его матери глубина была одна, своя собственная, и дна у неё не просматривалось вовсе.

— Воилада Драгомировна Горынская, – представилась она с порога. – Мать. Свекровь. И, с сегодняшнего дня, кажется, клиентка. Ну? Долго будем стоять, или в этом доме гостей всё-таки к столу приглашают?

Дальнейшее заняло минут двадцать и запомнилось всем по-разному.

Забаве запомнилось, как Воилада Драгомировна, проходя мимо, взглянула на неё мельком, но так, что ведьмочка мгновенно вспомнила все свои двойки по зельеварению и бытовой магии, и обронила так невзначай: «Ведьма-недоучка, стало быть. Недоучка – это дело поправимое, была бы ведьма настоящая. Ты настоящая, я с порога чую. Круг твой городской – дурёхи бестолковые». И Забава, приготовившаяся было обижаться, осталась стоять с обидой в руках, не зная, куда её теперь девать.

Кодексу запомнилось, как Воилада Драгомировна остановилась у его стеллажа, провела пальцем по корешкам, безошибочно вытянула самый ценный том, рукописный, семнадцатого века, и сказала: «Береги, птенец. Таких во всех мирах четыре. Один я лично из пожара выносила, вперёд хозяина». Что это было комплимент его работе секретаря, угроза или своеобразное приглашение к дружбе, Кодекс так и не понял, а уточнять, вопреки своей дотошности, опасался.

Ныч вообще вышел к матушке вперёд первым, оттеснив изнутри и Горана, и Змея, и ему запомнилось, как матушка посмотрела на блюдо с расстегаями, которое он держал перед собой как каравай с солью для дорогих гостей. Посмотрела, взяла один, надкусила. И глядя поверх голов в какую-то свою даль произнесла:

— Не пересушил в этот раз. – Она откусила ещё кусочек, распробовала. – Тесто отцовское. Он так же ставил. Кто выучил?

— Никто, – хрипло сказал Ныч. – Само… вспомнилось.

— Само, – повторила Воилада Драгомировна, – Ну да. Само.

А Горану с Анастасией запомнилось, как Горынские мать и сын встали друг напротив друга посреди приёмной, как Воилада Драгомировна подняла руку и поправила сыну воротник. Воротник, который не нуждался в поправке, жестом, в котором столько невысказанного уместилось лучше, чем в любых словах. И Горан этот жест выдержал, не отстранился, но и не подался навстречу, стоял прямой, как посох, и спустя минуту по-деловому сказал:

— Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

— Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?