Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 43 – Светлана Томская

— Пойду спрошу Тимофея. Может, знает, когда барин вернётся.

Марфа ушла, а я достала из комода чернильницу и бумагу.

Пока есть время, можно переписать список реагентов. Если получится поговорить с дядей, то этот, скорее всего, ему отдам.

Я обмакнула перо и вывела первое слово: «Нитрат». Оно получилось корявым, к тому же на последней букве расплылась жирная клякса.

М-да, я и шариковой ручкой ровнее не написала бы. Но там хоть без кляксы обошлось бы. А я ещё нос воротила, когда в конторской книге после почерка Катиного отца увидела каракули тёти.

Я вздохнула. С такими каракулями Штирлица раскроют за пару секунд. Нужно больше бумаги, больше времени и желательно образец Катиного почерка. А этот список придётся прятать ещё тщательнее, чем бумагу от Карла Генриховича.

Второй раз нитрат серебра получился без кляксы. Йодид калия — тоже вполне читаемым. На бромиде калия перо зацепило бумагу, и вуаля: снова клякса.

Я промокнула её пузатым пресс-папье и продолжила. Спирт. Пирогалловая кислота. Гипосульфит натрия.

Строчки вышли кривыми и украшенными четырьмя кляксами.

Цифры я переписывать не стала. В этом не было смысла. Порядок я и так помнила: против ста пятидесяти, а то и ста шестидесяти, записанных Карлом Генриховичем, от шестидесяти до восьмидесяти в конторской книге.

Доход с апреля по декабрь по тетради Карла Генриховича составил тысячу триста девяносто рублей. В записях Варвары Петровны значилось шестьсот восемьдесят. Разница — семьсот десять. За девять месяцев.

Ещё раз прикинула расходы: жалование Карлу Генриховичу за те же месяцы — двести семьдесят, реагенты и стекло — около ста пятидесяти. В остатке — девятьсот семьдесят. Аренда Шубину уплачена отцом до первого марта: расписка это подтверждает. Но первое марта уже близко, и следующие триста пятьдесят рублей взять неоткуда. Зато доход за десять месяцев осел где-то у тётушки.

Мне не хватало знаний. Девятьсот семьдесят — это много или мало? Для меня, пережившей девяностые, когда зарплата исчислялась миллионами, понять было сложно. Будем, значит, собирать всё по крупицам.

Главное, что, по словам Карла, после перехода на мокрый коллодий цена упала и количество клиентов увеличилось. Ателье умирать не собирается, потому-то Шубин вокруг него и крутится: чует деньги.

Свои каракули я убрала под скатерть на столе, предварительно убедившись, что чернила просохли. Листок Карла Генриховича сложила вчетверо и спрятала в рукав.

Я откинулась на спинку кресла и усмехнулась. Пока я просматривала ролики в ютубе и гуглила, мне казалось, что будет очень круто, если фотодело в одном отдельно взятом уезде шагнёт лет на двадцать вперёд. От мокрого коллодия с длинной выдержкой — к сухому желатину с короткой.

Преимущества очевидны. Фотографу не придётся таскать с собой палатку, чтобы сразу же проявлять пластины. Людям не придётся сидеть неподвижно, не моргая, по полминуты. Можно спокойно ходить по городу и снимать даже уличные сценки. И сухие пластины можно таскать с собой сколько угодно. И проявлять хоть на следующий день.

Вот только из процесса перехода я запомнила всего две вещи: нужно этот желатин сварить — это раз, и нужно бромид калия с нитратом серебра в этом желатине соединить при температуре примерно пятьдесят градусов и в таком состоянии продержать от трёх до пяти часов — это два. Отсюда две проблемы: первая — желатин должен быть чистым, иначе пятна и разводы, вторая — обеспечить пятьдесят градусов на протяжении длительного времени в мире, где нет нормального градусника. Или есть?