Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 28 – Светлана Томская

Меня окутал запах воска и ладана. И всё вокруг сразу показалось странно знакомым, таким, словно домой вернулась.

— Катерина Павловна, — с тревогой окликнула меня Марфа.

Я покачала головой: оставь меня. Марфа поняла, встала чуть в стороне.

Я вытерла слёзы. А затем моя рука сама, как положено, коснулась лба. Я осенила себя крестным знамением.

Сейчас я ощущала себя и Катей из двадцать первого века, и одновременно той Катей, которой не суждено было прожить долгую и счастливую жизнь в девятнадцатом.

Появилось осознание: пока мир снаружи стремительно менялся, внутри храмов всё оставалось таким же, как было много веков назад. Именно вера связывала века и поколения нитью, нет даже не нитью, а прочным канатом. Благодаря этому я ощутила и свою связь с Катей. А ещё я ощутила её печаль. В груди защемило от чувства потери. Ушедшая девушка всё ещё была связана с этим миром.

Маму Катя помнила смутно, а сейчас её лицо возникло передо мной как живое. Брата, едва родившегося, Катя не помнила вовсе. Ей самой на тот момент было лет шесть.

— Марфа Григорьевна, — негромко позвала я, — давайте сначала свечи за упокой родителей поставим и… брата.

— Благое дело, — так же тихо откликнулась Марфа, не удивляясь моему обращению.

Она направила меня к женщине, продававшей свечи.

Подсказки мне больше не требовались. Я знала, куда идти и что нужно делать. Марфа выбрала для меня три свечи, я присоединила к ним четвёртую. Она промолчала, но украдкой смахнула слезу. Поняла ли?

Я подошла к прямоугольному столику с ячейками для свечей. Сейчас в нём горели всего две. Я зажгла от них свою первую, затем вторую и третью, выполняя всё, что положено по обряду.

«Упокой, Господи, душу…». — В конце я произнесла имена Павла, Елизаветы, маленького Александра. Затем помедлила и зажгла четвёртую свечу — за Екатерину.

Мир на миг остановился, застыло пламя свечей, а затем тёплая волна окатила меня изнутри. И в душе прозвучало непроизнесённое слово: «Живи».

На исповедь я шла уже спокойно. Марфа меня больше не направляла.

Батюшка был немолод, с усталым добрым лицом.

— Говори, дочь моя.

Я назвала то, что казалось мне наиболее честным. От себя — гордость и своеволие. От Кати и от меня — нежелание следовать воле опекуна в вопросе замужества.

Батюшка не выказал удивления.

— Господу доверься, дочь моя, — сказал он негромко. — Что суждено — сбудется. А недолжное Он отведёт. Не своей силой живём — Его милостью.

Я перекрестилась, поклонилась и отошла.

Литургию отстояла спокойно. И силы нашлись, словно и не лежала в постели несколько дней. Просто стояла и слушала. Осеняла себя крестным знамением, повторяла слова молитв, ставшие неожиданно знакомыми и привычными. Голоса певчих поднимались под своды и там растворялись, завораживая.

И к причастию я шла, не боясь что-то сделать не так.

Я больше не была чужой в этом мире.

По окончании службы мы с Марфой вышли на крыльцо.

Рассвело. Небо было бледно-розовым, мороз щипал щёки.

— Как звать тебя на самом деле? — спросила няня, и голос её прозвучал спокойно.

Я не удивилась.

— Катя. Катя Игнатьева.

— Ушла, стало быть, моя Катя, — тяжело вздохнула Марфа.

— Не совсем, частичка памяти осталась.

— Значит, так тому и быть, — кивнула женщина. — Господь тебя принял, и я приму.