Книга Мама по контракту. Моя вторая семья, страница 34 – Соня Мишина

— Ты потерял право знать, когда оставил нас, ― произношу я и понимаю, что снова проболталась.

Максим замечает мою оговорку сразу же.

— «Нас», Синичка? То есть, когда мы прощались, ты уже знала, что…

Я молчу. В окне отражается мое бледное лицо с темными кругами под глазами. Антон тем временем умудряется достать мой смартфон и открыть игру — звук выключен, но по его сосредоточенному сопению я понимаю: он уже в виртуальном мире.

Тишина в салоне становится такой густой, что начинает давить на уши. Но я не готова ее нарушить. Не готова признать, что скрыла от Максима беременность ― тогда, в последнюю нашу встречу. Но и врать, что забеременела от другого, встречаясь с Белым ― тоже не готова.

Максим скрипит зубами. Он уже все понял. Ему хочется накричать на меня, но он не смеет пугать ребенка. Хочется крушить и ломать ― но он за рулем и не может делать резких движений. Все, что ему остается — это дышать. Глубоко. Еще глубже. Судорожно, прерывисто.

Он и дышит. Долго. Наклонив голову, выпятив нижнюю челюсть, держась за руль, как за спасательный круг, который не дает ему утонуть в море невысказанных эмоций.

— Ты позволишь мне сделать генетическую экспертизу, ― наконец, объявляет Максим. ― Я намерен установить факт отцовства по суду и получить равные права.

— В таком случае, тебе придется выплатить мне алименты за все четыре года. Тоже по суду. ― Хмыкаю я. ― И мне не будет нужды становиться суррогатной матерью.

— Ты подписала предварительное согласие! ― рычит Максим.

— Именно что предварительное. До наступления беременности я могу отказаться — мне юрист центра разъяснил это очень доходчиво.

Не знаю, зачем я спорю с Белым. Зачем довожу его до бешенства. Никогда не замечала в себе такой стервозности, но сейчас она рвется из меня, как кипящее молоко из кастрюльки. Максим тоже замечает это.

Вдруг перестает бесноваться. Обмякает, будто из него выпустили весь пар. Глаза становятся пустыми и усталыми.

— Мстишь, Синичка? ― спрашивает тихо. ― Хочешь отыграться на мне за то, что натворили мы оба? Хорошо. Я стерплю. Только не впутывай сына и… Викторию. Они не причем.

Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой

Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!

Вот и теперь. Только-только я обнаружил и убедился, что бывший муж Синички — бытовой тиран и насильник, как сам оказался в роли такого же тирана.

Стою, схватив любимую женщину в охапку, зафиксировав ей руки, чтобы не получить затрещину, и тут нас обнаруживает Антон. Сын. С воплем бросается на меня, колотит кулачками по ногам, верещит, как заяц, попавший в силки.

Милана стоит, замерев, прожигает меня полным негодования взором.

— Пусти! — цедит сквозь зубы.

Руки опускаются сами. Я осторожно, стараясь не уронить висящего на ноге ребенка, отступаю на пару шагов.

Антон отцепляется от меня, подбегает к Милане, жмется к ней в поисках защиты. Она опускает ладонь ему на плечо в извечном жесте матери, которая пытается укрыть и утешить свое дитя. На ее лице борются два чувства — гнев на меня и нежность к сыну.

Наверное, мне стоило бы уйти. Или хотя бы выйти, пока Милана соберет вещи. Но я не могу. Не согласен оставить все, как есть! Не позволю, чтобы четырехлетний малыш, которого я намерен однажды официально усыновить, считал меня моральным уродом.