Книга Ночь у вдовы-пересмешницы, страница 46 – Джон Диксон Карр

Письмо в руке преподобного Джеймса затрепетало: было выше его сил – и моральных, и физических – прочесть следующее слово. Поэтому он его опустил. Но умолчание оказалось в сто крат красноречивее. Хотя большинство присутствующих не смутились бы, услышь они это слово в приватной беседе, произнести его вслух в стенах церкви было бы сущим святотатством.

– …я пока не стану Вас выдавать. Есть в нашем безумном мире зрелища и более нелепые, чем священник, возомнивший себя Казановой. Хотя такая практика существовала и прежде, в Вашем случае, сэр, практика – это путь к совершенству. Ваш добрый друг, Вдова.

Закончив чтение, преподобный Джеймс поскорее отложил письмо, чтобы было не так заметно, как у него дрожат руки. Он лишь слегка откашлялся, а потом продолжил чеканным голосом:

— А теперь, после того что вы услышали, я попрошу вас поразмышлять над посланиями, которые получили вы сами. Были ли они еще гнуснее? Ужалили ли они вас больнее, чем эта клевета ужалила меня? Поверил бы в это хоть кто-нибудь в здравом уме? Даже если забыть обо мне, обвинения, выдвинутые против этой молодой леди, – полная чушь. И вам всем это известно…

Итак, я хочу повторить: я могу разоблачить автора анонимок, если вы окажете мне содействие, – сказал преподобный Джеймс, наклоняясь вперед и сплетая пальцы. – По окончании службы я пойду в ризницу и буду там ждать столько, сколько потребуется. Прошу тех из вас, кто получил анонимные письма, сходить домой, взять их и принести мне. Если вы уничтожили анонимки, придите и расскажите мне об их содержании. Только когда у нас будет достаточно материала, появится надежда прийти к определенным выводам. Вы полагаете, что эта задача неразрешима? Готов возразить! Я не стану докучать вам изложением тех средств, что намереваюсь использовать для ее решения. К счастью, джентльмен, о котором я упоминал, – сэр Генри Мерривейл – уверяет, что существуют методы, давно опробованные полицией, благодаря которым вина преступника может быть неопровержимо доказана. А когда вы принесете мне письма (если на это решитесь), умоляю вас: не приходите поодиночке или тайком, будто вам есть чего стыдиться. Разве я утаил от вас правду? Хотел ли ее утаить? Божий свет не причинит вам вреда. Войдите в него и ничего не бойтесь. – Разомкнув пальцы, он выпрямился и сделал глубокий вдох. – Я почти закончил. Должен признаться, что сегодня утром епископ Гластонторский запретил мне во всеуслышание зачитывать это письмо. Я не знаю, какие последствия это может иметь для меня. По правде говоря, меня это не волнует. – Голос преподобного Джеймса Кэдмена Хантера, в котором смешались кротость и мольба, в последний раз прокатился по церкви: – Если вы не желаете прислушиваться к духовным наставлениям, во имя Господа, прислушайтесь к здравому смыслу!

Пару мгновений он молча созерцал свою паству, а потом медленно спустился по ступенькам в алтарную часть.

Большие плоские часы на стене в ризнице медленно отсчитывали минуты. Маленькая стрелка приближалась к цифре один – минуло добрых три четверти часа с тех пор, как завершилась служба. Но пока никто так и не постучал в дверь, выходящую на церковный двор.

Преподобный Джеймс, убрав в шкаф облачение для службы, сел против двери на стул с прямой спинкой, слегка подался вперед и сцепил руки перед лицом. Окна в ризнице были маленькие, а их разноцветные стекла были так густо затянуты побегами плюща, что свет едва просачивался внутрь.