Книга Полая игла, страница 16 – Морис Леблан

— О, это было так несложно!

— Так же просто, как и все остальное, хотите вы сказать? Да, припоминаю, вы и во время нашей беседы вели себя так, как будто знали больше, чем другие. Если не ошибаюсь, тогда вы заявили, что и имя убийцы также не составляет тайны для вас?

— Это правда.

— Кто же в таком случае убил Жана Даваля? Этот человек жив? Где он скрывается?

— Боюсь, господин следователь, мы имеем с вами в виду совсем разные вещи. Это недоразумение возникло с самых первых шагов, оно заключается в несоответствии вашего понимания событий с реальной действительностью. Убийца и беглец – два разных человека.

— Что вы такое говорите? – воскликнул господин Фийель. – Человек, которого господин де Жевр видел в будуаре, с которым ему пришлось драться, тот, кого обе девушки видели в гостиной и в кого затем выстрелила мадемуазель де Сен-Веран, неизвестный, упавший в парке, которого мы все ищем, – разве не он-то и убил Жана Даваля?

— Нет.

— Может быть, вы обнаружили следы еще одного сообщника, который скрылся раньше, чем прибежали девушки?

— Нет.

— Ну, тогда я ничего не понимаю. Кто, по-вашему, убийца Жана Даваля?

— Жан Даваль был убит…

Ботреле вдруг осекся и, подумав с минуту, оговорился:

— Но сначала я хочу показать вам, каким путем я пришел к этому заключению, раскрыть истинные причины убийства… иначе вы решите, что это чудовищное обвинение… однако все не так… не так… Есть одна странность, на которую не обратили внимания, хотя для понимания того, что произошло, она имеет первостепенное значение. В тот момент, когда ударили Жана Даваля, он был полностью одет, в уличных башмаках, в общем, так одеваются днем. А преступление совершилось в четыре часа ночи.

— Я отметил эту особенность, – возразил следователь. – Но господин де Жевр объяснил, что обычно Даваль работал до поздней ночи.

— По свидетельству слуг выходит наоборот: он всегда довольно рано ложился спать. Но хорошо, предположим, что он еще не ложился, зачем тогда бы ему разбирать постель? Чтобы подумали, что он спал? Если же он спал, то почему, услышав шум, сразу полностью оделся, вместо того чтобы попросту что-нибудь на себя набросить? В первый же день я попал в его комнату и, пока вы обедали, осмотрел ее: у кровати стояли тапочки. Что помешало ему вместо того, чтобы сунуть в них ноги, обуваться в тяжелые, подбитые железом башмаки?

— Не понимаю, какое отношение все это…

— Бросаются в глаза некоторые странности в его поведении. Все это показалось мне тем более подозрительным, когда я узнал, что художника Шарпенэ, того самого, что сделал копии с картин Рубенса, представил графу сам Жан Даваль.

— Ну и что из этого?

— А то, что сам собой напрашивается вывод: Жан Даваль и Шарпенэ – сообщники. И я окончательно убедился в этом в ходе нашей с вами беседы.

— Что-то уж очень скоро.

— Да, мне нужно было вещественное доказательство. Еще раньше я нашел в комнате Даваля, на одном из листков его записной книжки, такой адрес, кстати, он и сейчас там – отпечатался на промокательной бумаге бювара: «А. Л. Н. Контора 45. Париж». На следующий день удалось установить, что мнимый шофер отправил из Сен-Никола телеграмму по тому же адресу: «A. Л. H. Контора 45. Париж». У меня оказалось доказательство того, что Жан Даваль был связан с бандой, организовавшей похищение картин.