Книга Не проси, страница 48 – К. Блэквуд

Аня покрутила повязку в руках и весело посмотрела на него.

— Пап, можно я кое-что сделаю?

— Что?

— Я хочу сделать её не такой унылой...мне не нравится.

— А зачем? Солнышко, это же специальная повязка, она и не должна быть смешной.

— Да знаю я. Но всё равно она скучная.

Он хотел забрать повязку. Спрятать вместе с перчатками, таблетками, журналом Бережного и всем остальным, что не должно было попадать ей в руки. Но Аня уже убежала за фломастерами.

Она устроилась на кухне, положила повязку перед собой и начала рисовать на ней белым корректором, потому что обычные фломастеры по чёрной ткани почти не рисовали. Виктор стоял у плиты и делал вид, что следит за супом.

Аня высунула кончик языка, как всегда, когда старалась. Нарисовала круг, потом усики.

— Это что? — спросил Виктор.

— Ты что не видишь, пап? Это же глаз.

— С усами?

— Это не усы! Это брови!

— Они же вниз упали.

— Ну, значит, грустные брови.

— У глаза?

— Да, у твоего. Он же у тебя много работал.

Виктор хмыкнул. Аня подняла повязку, приложила к его лицу и вдруг очень серьёзно сказала:

— Теперь у тебя снова два глаза.

Он не успел испугаться и даже подумать, сколько это может стоить и кто услышал. Он просто увидел дочь: худую, растрёпанную, с белым корректором на пальцах, в растянутой кофте, слишком большой после больницы.

Сначала коротко, почти кашлем, а потом так сильно, как давно уже не смеялся. Смех вышел обрывистым, непривычным. Аня тоже засмеялась, потому что белые «брови» на повязке действительно были похожи на обвисшие тараканьи лапки.

Суп убежал на плиту.

— Пап! Злой чайник атакует!

— Это не чайник, это суп!

— Суп хуже. Он липкий!

Виктор бросился к плите, поскользнулся на коврике, ударился бедром о табурет и выругался почти беззвучно. Аня засмеялась ещё сильнее.

Не для него. По-настоящему. И в этот момент в квартире стало тихо.

Не как на станции. Просто исчез низкий гул, к которому Виктор уже привык настолько, что перестал замечать. Перестали дрожать стекла в серванте. Пустота под правым ребром будто снова заполнилась. Лампочка над кухонным столом вдруг загорелась ровно.

Аня не заметила. Виктор заметил.

Он стоял у плиты с половником в руке, в чёрной повязке с нарисованным белым глазом, и впервые за долгое время не чувствовал станции под домом. Не чувствовал счётчика, щёлкающего в темноте.

Это длилось меньше минуты. И гул вернулся. Тихий. Злой. Осторожный. Аня уже вытирала стол тряпкой и бормотала:

— Пират-диспетчер победил суп. Записать в журнал - всё липко.

Виктор медленно сел на стул.

— Что ты сказала?

— Всё липко?

— Нет. До этого.

— Записать в журнал.

Она пожала плечами.

— Ну ты же всё время что-то записываешь на работе.

После журнала Бережного Виктор несколько раз пытался повторить то, что называл про себя «человеческой помехой». Смеялся в Машинном зале. Вспоминал глупые Анины слова. Даже пытался говорить с Механизмом так, будто тот был не богом, а сломанным аппаратом с выдохшимися напитками. Ничего не менялось. Стрелка дрожала, шестерни двигались, и зал оставался равнодушным.

А потом Аня просто нарисовала глаз на его повязке. Без подтекста. Чтобы папе было «не так грустно».

И впервые Виктор почувствовал, что Механизм заметил не его боль, не его плоть, не его страх. А что-то, чего не понимал.