Книга Не проси, страница 149 – К. Блэквуд

Вечная Ночь стала местом между.

Вечная Ночь не была похожа ни на Дуат, ни на храмовую тень. Там не пахло ладаном, не слышалось молитв, не было лодки для мёртвых. Были коридоры, таблички, закрытые двери и тишина, в которой любое имя звучало слишком громко. Она была скорее промежутком, куда складывали всё, что нельзя было оставить людям и нельзя было уничтожить без последствий. Там не было настоящего утра. Там не было полного мрака. Дальние коридоры тонули в тёмно-синем свете, похожем на ночь перед рассветом, который так и не пришёл.

Те, кто служил там, быстро понимали: это место держится не стенами. Оно держится записями. Если объект был записан верно, он имел границы. Если границы соблюдались, его можно было обслуживать. Если обслуживание прекращалось, объект вспоминал, что он голоден.

Так появились удерживающие. Не герои. Не святые. Не охотники на чудовищ. Люди, которые в какой-то день не отвернулись от двери.

Кто-то приносил в себе маленькую трещину и учился жить рядом с ней. Кто-то становился смотрителем одного места: колодца, палаты, подвала, старого дома у железной дороги. Кто-то выходил в поле, когда правила ломались и обычные смотрители уже не справлялись. С веками для людей придумали удобные слова: служба, отдел, технический надзор, подрядчики, аварийная группа. Внешняя оболочка менялась вместе с эпохами. Печати оставались прежними.

Менна подписывал новые протоколы чужими именами.

В одном веке он был Джоном. В другом — Сергеем Петровичем. В одном из веков кто-то даже дал ему прозвище на латинском языке. Он не возражал. Позже, он даже сам стал называть Вечную Ночь на латыни - Nox Aeterna или, сокращенно, N.A. Коротко и удобно. Чем меньше о нём спрашивали, тем легче было работать.

Он стоял в подвалах, где котлы гудели без огня. Закрывал комнаты, в которых тишина съедала имена одиноких жильцов. В машинных залах слушал, как механизмы предлагают людям чудо за часть тела, часть памяти, часть ребёнка. В больницах прикладывал ладонь к косяку лифта и чувствовал, как за белым светом шевелится голод поменьше, глупее, но всё равно опасный.

Все они узнавали его. Не лицо. Лица он менял. Не имя. Имена ничего не значили для тех, кто родился раньше человеческой речи.

Они узнавали клетку.

Узнавали старшую пасть, запертую внутри человека. Иногда это помогало. Иногда только злило.

Однажды в старой котельной он нашёл пластину с маркировкой, которую не должен был видеть никто из живых. Позже там останется человек по имени Ян и будет писать имена тех, кого мир уже почти отпустил.

В другой раз он пришёл на электростанцию, где в машинном зале проснулся исполнительный контур. Механизм разговаривал вежливо, почти честно, и потому был особенно мерзок. Он знал цену просьбам. Знал, что человек отдаст за дочь больше, чем за себя. Сергей Петрович смотрел на Виктора Шелеста и слишком ясно видел другого отца, стоящего у маленького тела в храмовом зале. Поэтому нарушил меньше правил, чем хотел, но больше, чем следовало.

Потом был Белый этаж. Больница пахла хлоркой, старым линолеумом и мокрой одеждой. Лифт стоял открытым, а за ним белел коридор, где всё было слишком чистым, чтобы быть спасением. Сергей Петрович увидел Лизу Ларину и на мгновение не понял, почему рука с печатью заболела так остро.