Книга Не проси, страница 148 – К. Блэквуд

Менна говорил коротко: имя, место, признак, запрет. Сехем царапал слова на глине, сушил таблички у стены и складывал их в тёмной комнате, куда не пускали никого без знака на ладони. Иногда он спрашивал:

— Зачем записывать то, что лучше забыть?

Менна отвечал:

— Потому что забытое возвращается голодным

Так начался Архив. Потом пришли другие.

Сначала — те, кто выжил после чёрной воды. Женщина, которая не могла спать, потому что каждую ночь слышала, как её мёртвый сын просит открыть амбар. Работник канала, у которого на груди появился знак, похожий на закрытый рот. Юноша из северного селения, где люди перестали отбрасывать тени после полудня. Они приходили случайно и не случайно. Кто-то во сне видел дверь. Кто-то шёл за голосом, но успевал не ответить. Кто-то просто блуждал по пустыне, пока песок не приводил его к щели в скале.

Не всех оставляли. Некоторых отправляли назад. Некоторых уже нельзя было пускать к людям. Некоторых записывали в книги не как людей, а как предупреждения.

Менна учился. Он учился закрывать малые двери, не открывая большую внутри себя. Учился смотреть на человеческую боль и не бросаться спасать каждого, потому что одна спасённая просьба могла привести за собой десять живых в пасть. Учился быть жестоким там, где мягкость становилась пищей. Учился помнить, что добро без правила иногда хуже злобы.

Так шли годы. Потом царства. Потом имена богов менялись местами на стенах храмов, старые жрецы умирали, новые говорили уверенно о вещах, которых не видели. Иуну становился другим городом. Нил разливался, уходил, снова разливался. Люди рождались, ели хлеб, любили, хоронили детей, строили стены, проклинали налоги и верили, что мир стоит прочно, потому что утром солнце снова выходит из-за края земли.

Менна не старел так, как стареют люди. Он менялся иначе.

Лицо становилось холоднее. Голос — ровнее. Взгляд — глубже. Иногда он забывал вкус фиников, но помнил порядок печатей. Иногда не мог вспомнить запах волос Неферет, зато точно знал, как выглядит след сущности, которая питается именами умерших. Тогда он доставал медную нить с запястья, прижимал к губам и заставлял себя вспоминать хотя бы одно: как Неферет смеялась, когда Тия впервые назвала его папой.

Он не был бессмертным. Бессмертие — слово для царских надписей.

Менна был отложенной смертью. Через много веков он перестал называться Менной.

Сначала ради безопасности. Потом потому, что языки вокруг менялись, а старое имя слишком часто открывало внутри него боль. Он был Мени. Потом Манн. Потом человек с чужими документами при дворе чужого правителя. Потом лекарь, который не лечил, а закрывал палаты, где больные начинали видеть одну и ту же белую дверь. Потом мастер водяных колёс. Потом смотритель кладбищенского дома. Потом чиновник при архиве, которого никто не помнил после увольнения.

Архив рос. Он больше не помещался в скале. Или скала больше не была только скалой. Двери множились. За одной лежали свитки, за другой — каменные таблички, за третьей — книги, написанные на языках, которых ещё не существовало в день, когда Менна вошёл в пустыню. В некоторых комнатах стояли предметы: детская игрушка, которая плакала без ребёнка; ржавая пластина с номером объекта; кусок зеркала, отражавший только отсутствующих; железный ключ от двери, которой не было ни в одном здании.