Книга Не проси, страница 131 – К. Блэквуд

Тия спала у матери на руках. Голова её лежала на плече Неферет, губы были приоткрыты, дыхание едва заметно шевелило тонкую шею. На запястье, под размазанной глиной и пеплом, знак сжался до чёрной щели. Маленькой. Почти безобидной. Если не знать, что несколько мгновений назад эта щель пыталась стать входом.

Во дворе приходили в себя люди.

Некоторые лежали там, где упали, обхватив животы руками. Некоторые плакали, не скрывая лица. Молодая женщина с ободранными щеками сидела у перевёрнутой корзины и держала в ладонях откушенную косу, будто не могла решить, её ли это волосы. Один послушник, совсем мальчишка, ползал на коленях и собирал рассыпанные лепёшки, но теперь не ел их, а складывал обратно в корзину дрожащими руками. Второй сидел у стены и смотрел на окровавленную кисть, в которую мгновение назад сам вцепился зубами.

Ветер стих. Песок осел на плечи, на камни, на лица богов, на раздавленные плоды, на кровь. Из-за южных ворот тянуло жаром и запахом человеческого пота. Створка висела криво. Люди больше не ломились внутрь, но стояли в проёме, сбившись плотной тёмной массой. Они не уходили.

Ждали.

Сехем подошёл к Менне. Старик тяжело опирался на посох. На его виске темнела свежая ссадина, левый глаз заплыл, губа была рассечена. Он выглядел не как жрец, а как старый рабочий после драки у зерновых складов.

— Уводить её нельзя, — сказал он.

Неферет резко подняла голову.

— Кого?

Сехем глазами указал на Тию.

— Девочку.

— Мы не останемся здесь.

— Останетесь.

— Ты не будешь решать за моего ребёнка, жрец. Не после всего, что мы тут видели и пережили!

— Я не решаю. Но уже поздно для решений, которые нравятся матерям.

Неферет прижала к себе Тию крепче. В её лице не было слёз. Слёзы пришли бы позже, если бы ночь позволила. Сейчас в ней была только злость — ясная, горячая, живая. Она шагнула к Сехему так близко, что Менна успел подумать: сейчас ударит.

— Ты видел, что было во дворе? — сказала она. — Видел этих людей? Видел, как они ели песок, волосы, дерево? Ты хочешь оставить мою дочь среди них?

— Среди них она сейчас в большей безопасности, чем на улице.

— Почему?

Сехем не ответил сразу. Посмотрел на южные ворота, потом на старый порог, потом на ладонь Менны.

— Потому что здесь хотя бы есть границы.

Неферет коротко рассмеялась. Смех вышел искусственный, злой.

— Границы? Та безумная толпа только что ворвались сюда!

— Люди ворвались. Не он.

Менна поднял глаза.

— Он уже здесь.

— Краем, — сказал Сехем. — Запахом. Давлением. Желанием. Но не всем собой. Если бы он вошёл всем собой, мы бы сейчас не разговаривали.

Из толпы у ворот донёсся протяжный стон. Кто-то попросил воды. Ему никто не ответил. Вода в храмовых сосудах за последние часы стала опаснее золота: её берегли, её прятали, её боялись давать тем, кто пил и всё равно кричал от жажды.

Молчавший жрец, тот самый, без языка, всё ещё стоял на коленях возле порога. Дощечку он держал обеими руками, как ребёнок держит чашку с молоком, боясь расплескать. На его губах выступала тёмная слюна. Он смотрел на Менну не отрывая глаз.

Менна взял дощечку.

ОН ПОДУМАЛ, ЧТО ТЫ ОТКРЫЛСЯ.

ПУСТЬ ДУМАЕТ.

— Что это значит? — спросил Менна.

Жрец поднял руку и указал на его ладонь. Потом на Тию. Потом на южные ворота. Потом медленно провёл пальцем по воздуху от всего двора к Менне. Не как человек, который объясняет дорогу. Как человек, который показывает, куда стекает вода.