Книга Не проси, страница 120 – К. Блэквуд

Он сжал камень.

— Научи меня.

Неферет резко повернулась.

— Нет. Не вздумай, Менна. Ты не станешь ещё одним из этих...

Неферет посмотрела на Сехема и быстро перевела взгляд обратно на мужа.

— Если оно выбрало Тию, я должен понимать.

— Ты должен быть её отцом, а не жрецом.

— Сейчас это одно и то же.

— Не смей прятаться в тени долга, Менна. Ты всегда так делаешь. Сначала каналы, потом зерно, потом чужие списки, теперь конец мира. А мы с Тией всё время где-то после.

Эти слова ударили точнее, чем камень.

Сехем поднялся.

— Я оставлю вас.

— Нет, — сказал Менна. — Говори при ней.

Неферет шагнула к нему почти вплотную.

— При ком? При мне или при дочери, которую ты уже мысленно положил на жертвенный стол?

Он хотел ответить сразу, резко. Сказать, что она несправедлива, что он ради них пошёл к воде, что он всё делает ради Тии. Но увидел её лицо — не злое, а измученное. И понял: она боится не только этой твари снаружи. Она боится, что муж начнёт говорить языком тех, кто приносит людей в жертву и называет это необходимостью.

— Я не отдам её, — сказал Менна.

— Все так говорят перед тем, как начинают торговаться.

Тия всхлипнула.

Неферет тут же опустилась к ней, обняла.

— Тише. Это не про тебя.

— Про меня, — сказала Тия. — Я же дверь.

— Нет.

— Сехем сказал.

— Сехем старый дурак.

Сехем, к удивлению Менны, не обиделся.

— Сегодня это почти правда.

Тия вдруг улыбнулась. Маленькая улыбка появилась и исчезла. От неё стало больно. Потом за стеной что-то зашуршало. Все замолчали.

Шорох шёл не из коридора. Изнутри стены. Будто кто-то проводил ногтями по высохшей глине с другой стороны, хотя другой стороны там не было: за стеной находилось закрытое хранилище, забитое старыми тканями и сломанными идолами.

Сехем приложил палец к губам. Шорох повторился. Ниже. Потом ещё ниже. У самого пола из стенной трещины высыпалась тонкая струйка зерна.

Менна узнал храмовую пшеницу: мелкая, жёлтая, твёрдая. Зёрна катились по полу, ударялись о циновку, о босую ногу Тии, о край кувшина. Их становилось всё больше.

— Не трогать, — сказал Сехем.

Неферет уже потянулась убрать зерно от дочери.

— Почему?

— Потому что оно само пришло.

Зерно сыпалось и сыпалось. Скоро у стены выросла маленькая кучка. Потом в ней что-то шевельнулось. Одно зерно раскрылось. Из него высунулся тонкий белый червяк с человеческим глазом.

Тия зажала рот.

Неферет вскочила, схватила кувшин и с размаху ударила по куче. Кувшин разбился. Осколки разлетелись, червяк лопнул с влажным щелчком. Из зерна поднялся запах свежего хлеба.

Настоящего. Тёплого.

Такого, какой пекла Неферет по утрам.

У Менны свело желудок. Не от мерзости — от желания. Он весь день почти ничего не ел, но это было другое. Запах хлеба вошёл в него как приказ. Руки сами дрогнули. Он увидел, как Неферет тоже замерла, как Тия раскрыла глаза.

— Выйдите, — сказал Сехем.

Никто не двинулся.

Запах усиливался. В маленькой комнате стало тесно от воспоминаний: утро, мука на руках Неферет, Тия тянет горячую лепёшку раньше времени, Менна смеётся, потому что дочь обожгла пальцы и всё равно не выпускает хлеб. Дом. Их дом. До воды. До знака. До всего.

С треснутого пола поднялась лепёшка. Она была круглая, румяная, живая от жара. Лежала прямо на камне среди разбитого кувшина и мёртвого червяка.