Книга Два дня до солнца, страница 34 – Марина Комарова

— Всё же пошёл, ― звучит рядом низкий приятный голос.

Железному не надо поворачивать голову, чтобы понять, кто рядом.

— А вы думали иначе, Данила Александрович? Они сейчас все такие…

Снова пирожок. Капуста просто божественна ― в самый раз и перчика, и соли, и кислинки нет. И запах… господи, какой же запах! Голова просто идет кругом.

— Жаль. Я надеялся на его благоразумие.

— Разве может благоразумный человек писать книги?

Их взгляды всё же встречаются. Глаза Городового ― камень, полуденный воздух во время зноя, серая теплая вода, степная пыль. И не поймешь: шутит или нет? А то и вовсе ― насмехается?

Антон Шуткач в какой-то момент оборачивается, словно чувствует что-то, но потом поднимается по ступенькам в вагон, скрываясь от наблюдателей.

Шелест приближающихся шагов Железный не слышит ― чувствует. Не видит, но знает: сейчас и его, и Городового окатит зелёно-голубая волна. Немного с ленью, немного с любопытством, немного с иронией.

— Приветствую, господа. Не думал, что захотите проводить.

Его будто оплетают лучи света, скрывая тонкую улыбку и насмешливо изогнутую бровь, путаются в светлых волосах, подсвечивают серебро щегольской серьги.

— Не думал, что ты придешь, ― ответ Городового зеркалит интонацию. Вроде бы и спокойно, а эмоций — как оттенков в рассыпавшемся на морской глади рассвете.

Железный искренне удивляется. Вот как? Не ожидал, Данила Александрович, не ожидал.

Но в ответ только хмыканье:

— Конечно, приду. Или вы хотите, чтобы таких, как я, стало больше? Хотя бы на одного?

Последние слова отлетают от плит, которыми выложена дорога. От рельсов, от шпал, от двинувшегося в сторону Николаева поезда.

И даже ответить некому. Возле Железного больше нет ни Городового, ни его собеседника.

Наше время

Тот, о ком не знает Дмитрий Мороз

Я захожу в купе, опускаю сумку на нижнюю полку. Впрочем, тут обе полки нижние, специально взял люкс в надежде, что попадется нормальный сосед, получится выспаться и спокойно проделать ведь немаленький путь.

Все же почти девятнадцать часов в дороге. Тут уж хочешь или нет, а о комфорте задумаешься.

Солнце нагрело так, что дышать нечем. Кажется, постоянно такая история. Вечно, едва входишь, в купе можно поджаривать яичницу. Но стоит только составу тронуться, как сразу же наступает благословенная прохлада.

Устроив сумку в специально отделении, я сажусь у окна и, подперев щеку кулаком, бездумно смотрю в окно. Много людей в этот раз. Что-то говорят, улыбаются, машут руками. Разумно, провожающие ведь. Смешно прикладывают руки с оттопыренными мизинцем и большим пальцем к уху, мол, позвонишь. Щурятся на солнце, пытаются сложить ладони рупором и крикнуть… что-то.

Почему-то взгляд задерживается на невысоком мужчине с черным мопсом. Тут же морщусь: можно было бы идти осторожнее, чуть не сбил человека. А тот ничего, отнесся философски. Правда, сразу глянул так, будто налетел ледяной ветер. Но не мне укорять его. Сам виноват.

Поезд трогается.

Я невольно улыбаюсь и откидываюсь на стенку, заложив руки за голову. Ну, что, дорога началась?

Кто-то не любит тишину. Не любит, когда нельзя с кем-то поговорить, а я просто счастлив, если выпадает нечто такое.

Просто сидеть. Смотреть. Видеть, как проносятся за окном зеленые поля, бескрайнее небо, высокие ели, желто-коричневые овраги. А дальше пойдут леса-леса-леса, синие всполохи озер и… сладкая ночь, которая накрывает всю землю расшитым звездами плащом. А потом ― рассвет, потом горы на горизонте и замирающее сердце, потому что спокойно на эту красоту смотреть невозможно.