Книга Мой сосед - зверь, страница 2 – Рея Бёрн

Она видела.

Стояла и смотрела, и не отвернулась, и зацепило меня именно это. Не то, что заметила кровь: через двор, ночью, хрен разберёшь. Может, решила, что я резал мясо. Может, вообще не поняла, на что смотрит.

Но она не отвернулась.

Откидываю голову назад, закрываю глаза. Телефон вибрирует на столе, скорее всего Руслан, спрашивает, как всё прошло. Не беру.

Как прошло. Нормально прошло. Лёша Ковальчук полгода был должен Марату и думал, что можно просто не отвечать на звонки, а оказалось, что нельзя. Я объяснил это его лицу, его лицо согласилось, и он заплатит к пятнице.

Ничего нового.

Иду в ванную, стягиваю футболку, включаю душ. Горячая вода бьёт в плечи, я стою, упёршись ладонями в стену, и думаю о ней.

Маленькая, тонкая, волосы в темноте толком не разглядел. Зато разглядел, как она держала сигарету: не между указательным и средним, а между средним и безымянным, странный жест, почти манерный, но не нарочитый. Привычка.

И глаза. Она смотрела не мигая, и огонёк от сигареты отражался в её любопытных зрачках.

Она даже не дернулась, когда я посмотрел. А дёргаются все. Даже мужики, которые считают себя жёсткими, отводят взгляд первыми, и это не хвастовство, а факт, с которым я живу уже много лет. В моём лице есть то, от чего люди делают шаг назад раньше, чем успевают подумать.

А она стояла и курила, и смотрела на меня, как на вид из окна. Как на ночной пейзаж.

Либо смелость, либо она вообще не поняла, во что вляпалась.

Выключаю воду, вытираюсь. В зеркале моё лицо, и я привычно не задерживаю на нём взгляд: шрам на левой скуле, крыло татуировки, уходящее за ухо, синяки под глазами, давно ставшие частью анатомии.

Ложусь. Потолок в трещинах.

Достаю телефон, набираю Руслану.

— Чисто. Заплатит.

— Руки?

— Жить буду.

— Эл, Марат сказал, в субботу…

— В субботу буду.

Сбрасываю, кладу телефон экраном вниз.

И лежу в темноте, и думаю о том, как она держала сигарету. И о том, что мне почему-то важно оказаться утром во дворе раньше, чем она выйдет из подъезда.

Алёна

Будильник в семь. Четыре часа сна. Зеркало в ванной ещё не повешено, поэтому я крашусь, глядя во фронтальную камеру телефона, и результат соответствующий.

Кофе нет. Турка в одной из двенадцати коробок. Я стою посреди кухни в юбке и лифчике и понимаю, что рубашка, которую я погладила вчера — единственный осмысленный поступок за весь переезд, — висит на балконе.

На балконе. Который напротив его окна.

Стою секунду, потом мысленно посылаю себя к чёрту, выхожу и снимаю рубашку с сушилки, и почти справляюсь с тем, чтобы не посмотреть на его окно. Штора задёрнута, серая ткань неподвижна, и он может спать, а может, вообще ушёл ещё ночью, а может, мне всё это приснилось.

Не приснилось. Я знаю, что не приснилось, потому что до сих пор чувствую этот тяжёлый взгляд как отпечаток на коже.

Одеваюсь. Белая рубашка, заправленная в серую юбку, волосы в низкий хвост, серёжки, которые Катя подарила мне на двадцать три, маленькие золотые полумесяцы. Сумка через плечо, кеды, потому что каблуки, конечно же, в коробке.

Выхожу из подъезда.

Солнце уже раскочегарилось. Двор маленький, замкнутый со всех сторон стенами нашего же дома: лавочка, детская площадка, три тополя. От моего крыла до его несколько метров утоптанной земли и пара клумб.