Книга Свора: Твой сосед, страница 136 – Рея Бёрн

Тишина возвращается медленно. Шум крови в ушах сменяется плеском озёрной воды и стрекотом кузнечиков.

Он не отстраняется. Лежит на мне, перенеся вес на локти, и я чувствую, как гулко и быстро бьётся его сердце, ударяясь о мою грудь. Его сбитое дыхание обжигает мне шею. Он всё ещё внутри, глубоко, и мелкая, остаточная пульсация медленно затихает, оставляя после себя сладкую, тягучую слабость во всём теле.

Рэм медленно приподнимает голову. В его глазах, тёмных, влажных, столько неприкрытой нежности, что у меня перехватывает горло. Он заправляет прилипшую прядь мне за ухо, и его пальцы дрожат.

— Ты жива? — хрипит он так тихо, словно боится спугнуть нас обоих.

Вместо ответа я обхватываю его лицо ладонями и тяну к себе. Поцелуй выходит медленным, ленивым, откровенным, со вкусом пота, соли и абсолютной, звенящей свободы.

Рэм отвечает так же тягуче, нехотя отрываясь от моих губ. Он осторожно, плавно выходит из меня, и от этого движения по низу живота снова пробегает колючая искра. Он быстро избавляется от защиты, натягивает на нас плед, защищая от ночного холода, и сразу же ложится обратно, прижимая меня к своему боку. Его горячая ладонь ложится мне на голую талию под шерстяной тканью, большой палец рассеянно поглаживает кожу.

— Нас хватятся, — говорю я, уткнувшись носом в его ключицу и вдыхая запах его кожи: мускус, пот, озёрная вода.

— Санёк уже ставки принимает. Дэн наверняка отпустил пару сальных шуток. — Его грудь вибрирует под моей щекой от тихого, хриплого смеха. — А Кир будет делать вид, что ничего не произошло.

Я тихо смеюсь в ответ. Его пальцы скользят по моему бедру, и я вздрагиваю.

— Артём?

— М?

— У меня, кажется, песок вообще везде. В самых неожиданных местах.

Рэм снова смеётся, низко и глубоко, потираясь щекой о мою макушку.

— «Секс на пляже» весьма неплохо звучит как название коктейля и довольно средне ощущается в реальности. — Он приподнимается, опираясь на локоть. Лунный свет ложится на его растрёпанные волосы, а в глазах пляшут тёплые, хищные искры. Его ладонь скользит по моему животу вверх, обжигая. — Пойдём в дом? На чердак. Там есть кровать, на ней нет песка, и я смогу продолжить, не опасаясь, что ты сотрёшь себе спину.

От того, как он это говорит — спокойно, хрипло, как данность, — у меня внутри снова всё туго сворачивается в узел.

— Звучит как идеальный план, — выдыхаю я.

Через двор мы идём босиком. Я тяну её за здоровую руку, трава обжигает ступни ледяной, тяжёлой от росы влагой, и мне на это совершенно, катастрофически плевать. Плевать, потому что её пальцы намертво сцеплены с моими, потому что она бежит за мной своим мелким, торопливым, почти летящим шагом, путаясь в подоле моей безразмерной футболки, которая болтается на ней, как платье. Я оборачиваюсь на ходу, прикладываю палец к губам, призывая к тишине, и ловлю её лицо в рваном лунном свете. Раскрасневшееся. С припухшими, влажными от долгих поцелуев губами, с тёмным мазком озёрного песка на скуле и запутавшимися сосновыми иголками в растрёпанных волосах.

И от этого зрелища у меня внутри происходит что-то, для чего в русском языке просто не существует глагола. Что-то среднее между тектоническим обрушением и свободным падением вверх.

У беседки Санёк втолковывает Дэну превосходство контрабаса над виолончелью с пылом, достойным защиты докторской. Маратик гипнотизирует свой бесконечный чай, Кир сидит на перилах лицом к лесу, выдыхая сигаретный дым. И нам на них плевать. Вернее, плевать мне. А ей, судя по тому, как она до побеления прикусывает нижнюю губу и давит рвущийся наружу смех, не наплевать. Ей смешно, и до одури весело, и немного страшно. Она чувствует себя моей подельницей, соучастницей преступления, и от выражения её лица — заговорщического, шального, сияющего изнутри — мне хочется впечатать её спиной в ближайшую шершавую стену и целовать до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Но вместо этого я сжимаю зубы и тяну её за собой в густую тень, к боковому входу.