Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 18 – Рея Бёрн

— Я очень честный. Это разные вещи.

Он садится на мотоцикл. Надевает шлем. Опускает визор — и его лицо исчезает за тёмным стеклом.

— Спокойной ночи, Вира.

— Вера.

— Спокойной ночи, Вера.

Он уезжает. Звук двигателя тает в ночи, и я стою у подъезда, и у меня дрожат руки, и горят щёки, и всё тело вибрирует — не от мотоцикла, от его слов. «Если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе». «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь, будет не у подъезда».

Я поднимаюсь на четвёртый этаж. Закрываю дверь. Сползаю по ней на пол.

Мой телефон вибрирует. Его сообщение: «Ты зашла?»

«Зашла.»

«Закрылась?»

«Да.»

«Хорошо. Спокойной ночи. Не думай обо мне слишком много, тебе ещё курсовую писать.»

Я прижимаю телефон к груди. Потолок моей однушки — тот же, скучный. Но мне уже не скучно. Мне — наоборот. Мне столько всего, что я не помещаюсь в собственное тело.

Я не буду о нём думать.

Я буду о нём думать.

Я ложусь в кровать. Закрываю глаза. Вижу его пальцы на моей щеке. Его глаза в полутьме. Его голос: «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь…»

Моя рука скользит по животу.

Не сегодня. Сегодня я просто лежу. Просто чувствую. Просто горю.

Проходит неделя. Семь дней, в течение которых мы видимся четыре раза — в его студии, в кафе (бариста по-прежнему пишет «Вира», и Марк по-прежнему отказывается называть меня иначе), на набережной, в маленьком кинотеатре в переулке за Покровкой. Семь дней, в течение которых он ни разу не пытается меня поцеловать.

Я схожу с ума.

Не от того, что он делает, а от того, чего не делает. Он подвозит меня на мотоцикле — и каждый раз мои руки обхватывают его живот, и каждый раз его тепло проходит сквозь куртку, и каждый раз я сижу так близко, что чувствую, как он дышит, и каждый раз — ничего. Он показывает мне новые эскизы — и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на виске, и вижу, как пульсирует вена на его шее, и ловлю его запах, ставший уже болезненно знакомым, и — ничего. Он провожает меня до двери — и убирает прядь за ухо, и его пальцы скользят по моей скуле, и мне хочется повернуть голову и прижаться губами к его ладони, и —

Ничего.

Он ждёт. Я не понимаю, чего именно. Сигнала? Приглашения? Или он наслаждается этим — моим медленным, мучительным плавлением, моей неспособностью думать о чём-то, кроме него, моими расширенными зрачками и сбитым дыханием, которые я не умею скрывать?

В четверг вечером я прихожу в студию. Последний клиент ушёл, и мастера разошлись, и мы одни — он и я — в полупустом пространстве, где горит только его настольная лампа, бросая тёплый круг света на стол с эскизами.

— Сядь, — говорит он. — Хочу показать кое-что.

Я сажусь на высокий стул. Он кладёт передо мной лист — большой, A3, и я смотрю.

На рисунке — я. Но не так, как в прошлый раз — лицо, плечи, свет. Нет. На этом рисунке я — целиком. Полуобернувшись, через плечо. Волосы распущены и падают на спину. Свитер приспущен, обнажая одно плечо — и на этом плече расцветает татуировка. Цветы, переплетённые с линиями текста — мелкими, неразборчивыми отсюда, — поднимаются от ключицы к шее.

— Это… — я не могу оторвать взгляд. — Это тату? Ты нарисовал мне тату?

— Я нарисовал, как оно выглядело бы. Если бы ты захотела.

— Я никогда не хотела тату.

— Я знаю. Именно поэтому.