Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 14 – Рея Бёрн

— Нравится? — спрашивает он, когда мы стоим перед стеной эскизов.

— Ты знаешь, что да.

— Знаю. Но хочу услышать.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит близко — ближе, чем нужно, и я чувствую тепло его тела, и вижу, как поднимается и опускается его грудная клетка под тонкой майкой, и замечаю то, чего не видела раньше: маленький шрам на скуле, белый, старый. Россыпь веснушек на переносице — неожиданно нежных, детских. Длинные ресницы — тёмные, густые, несправедливые для мужчины.

— Мне нравится, — говорю я тихо. — Очень.

Он смотрит на меня. Не улыбается. Его взгляд — серьёзный, тёплый, без привычной насмешки, и от этой внезапной серьёзности у меня колени становятся ватными.

— Хочешь, я нарисую тебя? — говорит он.

— В смысле — набью тату?

— Нет. Нарисую. Карандашом. На бумаге.

— Зачем?

— Потому что у тебя интересное лицо.

— «Интересное» — это вежливый способ сказать «странное»?

— «Интересное» — это единственно верный способ сказать «я не могу перестать на тебя смотреть, и мне нужно понять почему, а я понимаю вещи, когда рисую их».

Мир замирает. Звуки студии — гудение ламп, далёкая музыка, голоса за стеной — всё отодвигается, и остаётся только его голос, его глаза и это предложение, которое звучит интимнее любого прикосновения.

— Ладно, — слышу я свой голос. — Нарисуй.

Он усаживает меня на высокий стул у окна, где свет падает сбоку. Берёт карандаш. Планшет с листом бумаги. Садится напротив — в метре от меня — и начинает.

Он рисует, и я не знаю, куда деть глаза, потому что он смотрит на меня так, как ни один человек не смотрел никогда. Это не взгляд — это исследование. Он проходит по моему лицу, как пальцами, задерживаясь на каждой детали: линия бровей, изгиб губ, тень под скулой. И я чувствую каждую точку, где останавливается его взгляд, — физически, как касание, как тепло.

— Не двигайся, — говорит он тихо, когда я машинально поправляю волосы.

— Я не —

— Ты кусаешь губу. Перестань.

Я не замечала, что кусаю губу. Отпускаю. Он смотрит на мой рот — долго, пристально, — и в его глазах что-то меняется, темнеет, и мне кажется, что воздух между нами загустел.

— Что? — шепчу я.

— Ничего, — говорит он и возвращается к рисунку. Но карандаш на секунду замирает, прежде чем коснуться бумаги, и я вижу, как дёрнулась его челюсть, и я знаю — знаю — что он думал о том же, о чём думаю я.

О том, как я кусаю губу. О моём рте.

— Готово, — говорит он через двадцать минут.

Он поворачивает планшет. Я смотрю.

Это я. Но — не совсем я. Это я, увиденная его глазами: чуть мягче, чуть ярче, с какой-то внутренней подсветкой. Он нарисовал мои глаза огромными и тёмными, и в них — вызов. Он нарисовал мои губы чуть приоткрытыми, и в этом — вопрос. Он нарисовал прядь волос, упавшую на щёку, и тень от ресниц, и ключицу, выглядывающую из ворота свитера.

— Это не я, — говорю я.

— Это именно ты.

— Я не выгляжу так.

— Ты выглядишь именно так. Ты просто не видишь.

Его голос — низкий, ровный, абсолютно уверенный. Он не спорит. Он утверждает. И я стою перед рисунком, на котором я красивая — по-настоящему, не «типажно привлекательная в контексте нарративных клише» — и у меня горят глаза, и горло сжимается, и я не знаю, что сказать.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Это…

— Это пока что лучший карандашный портрет, который я когда-либо делал, — говорит он. — Видишь, я мог бы быть скромным, но зачем, когда это правда.