Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 10 – Рея Бёрн

Я сижу. Смотрю на пустую улицу. На телефон. На номер без имени в списке контактов.

Записываю: «Не писать. Химическая реакция. Дофамин. Удалить.»

Он оказался прав. Ненавижу.

Два часа сорок семь ночи, и я лежу в темноте, и потолок моей комнаты в съёмной однушке на Бауманской — это самая скучная вещь во вселенной, но я пялюсь на него, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу одно и то же. Его запрокинутая голова. Рука в перчатке. Кадык. Тёмная дорожка волос под пупком. «Села — дала», произнесённое этим голосом, на этом расстоянии. Кольцо в губе, которое он трогает языком.

Я переворачиваюсь на живот. Потом на спину. Потом на бок. Одеяло слишком горячее, я скидываю его, потом мёрзну, натягиваю обратно. Телефон лежит на тумбочке, и экран погашен, и я знаю, что в списке контактов есть номер без имени, и я знаю, что я не буду писать, потому что я разумный человек с высшим образованием (почти), и я не буду писать незнакомому мужчине в три часа ночи, потому что у меня мурашки от воспоминания о том, как он сказал «ты захочешь продолжить этот разговор».

Не буду.

Я лежу и думаю о его руках. О татуировках — как они двигались, когда он жестикулировал, когда поднимал стакан, когда проводил по волосам. Я думаю о том, как эти руки выглядели бы… в других обстоятельствах. На другой поверхности. Например, на бедре. Например, на моём бедре. Большая, тёплая ладонь с серебряными кольцами, раздвигающая —

Я резко сажусь в кровати.

Нет. Стоп. Это — дофамин. Адреналин. Новизна. Незнакомец в кожаной куртке, который говорит правильные вещи неправильным голосом, и мой мозг, который устал от фреймовой семантики и Андрея-в-ухо и выдаёт мне эту фантазию как компенсацию. Эволюционный механизм. Ничего личного.

Но тепло внизу живота — очень даже личное. Оно разлилось, пока я думала о его руках, тягучее, пульсирующее, и бельё чуть влажное, и если я честна с собой — а в три часа ночи, в темноте, кому врать — я возбуждена. Сильно. От воспоминания, от фантазии, от того, что он сказал «ты покрасневшая до ушей, невозможная, раздражающая девушка, которая подглядывала за мной и делает вид, что ей безразлично».

Я опускаю руку вниз. Не до конца — кладу на живот, на голую кожу между краем майки и резинкой трусов. Кожа горячая. Пальцы — прохладные. От контраста по телу проходит дрожь.

Я думаю: если бы это была его рука. Если бы он лежал рядом, сзади, и его дыхание обжигало бы мне шею, и его пальцы — шершавые, с мозолями от машинки — скользнули бы по животу, вниз, медленно, невыносимо медленно. И он бы сказал что-нибудь — этим голосом, низким, хриплым, прямо мне в ухо — он бы сказал: «Ты думала обо мне, да?»

Я бы соврала. Конечно, соврала бы.

А он бы засмеялся — тихо, вибрацией у моей шеи — и его пальцы скользнули бы ниже, под резинку, и он бы почувствовал, какая я мокрая, и засмеялся бы снова, и сказал: «Врунья».

Моя рука скользит ниже. Кончики пальцев проходят по краю белья. Я закрываю глаза.

В моей голове он не торопится. Он гладит меня через ткань — долго, дразняще, обводя пальцами контуры, не давая достаточно давления, и я в этой фантазии извиваюсь, и пытаюсь прижаться ближе, и он — держит — меня — крепко — одной рукой поперёк живота, не давая двигаться.

«Скажи, чего хочешь», — говорит он.