Книга За седьмой печатью, страница 39 – Евгения Якушина

Однажды в особняк на Пречистенке зашел Зорин.

— Я пришел попрощаться, – сказал он, – уезжаю в Америку, наверное навсегда. Там есть русская община. Они хотят иметь русского врача. Меня уже давно друг туда звал. Мы даже с Софи думали… – Аркадий Петрович осекся, потом заторопился: – Прощайте, Дмитрий Николаевич. Пришлю вам письмо, когда обустроюсь на новом месте, но часто писать не обещаю.

Отъезд Зорина встряхнул Митеньку. Его безразличие и пассивность сменились лихорадочной разработкой планов на будущее. Более всего его прельщала идея уехать куда-нибудь в Англию и пойти в ученики к одному из своих любимых прерафаэлитов. Белецкий относился к этим прожектам откровенно скептически, он не любил опрометчивые и непродуманные решения. Зато со стороны Невольского Митенька получил активную поддержку. Константин Павлович в изобразительном искусстве смыслил мало, но в путешествиях видел проверенное лекарство от невзгод и лучший способ взросления для мужчин.

Жизнь в рудневском особняке стала веселей. Хрупкую гармонию нарушило внезапное появление сыскного надзирателя Анатолия Витальевича Терентьева.

Он явился без предупреждения, чрезвычайно строгий и официальный. Скупо выразил Митеньке соболезнования от имени сыскного управления и от себя лично, передал ему опечатанный сверток и попросил расписаться в официальной бумаге.

— Что это? – спросил Митенька, опасливо поглядывая на сверток и документ.

До печальных событий ему вовсе не приходилось подписывать никаких бумаг, а все его нынешнее дела велись через семейного поверенного.

— Это предметы, изъятые в вашем поместье по ходу дознания, – объяснил Терентьев. – Разбирательство прекращено, и я возвращаю их вам, о чем и прошу расписаться в соответствующем акте. Можете посмотреть, это все ваше.

Митенька сорвал со свертка сургучную печать, разрезал бечевку и развернул плотную, сложенную в несколько слоев грубую бумагу. Перед ним оказался Яшмовый Ульгень, журнал «Овод» и книга доктора Ф. Т. Анищина. Все эти вещи казались Митеньке какими-то нереальными, словно из чужой жизни или полузабытого сна.

— Журнал и книга не мои, – произнес он, отложив каменного божка и отодвинув остальное к Терентьеву.

— Не имеет значения. Я забрал это в Милюкове, об изъятии роспись ваша покойная матушка ставила, поэтому вернуть я их должен вам как законному наследнику. А вы уж тут сами решайте, что с ними делать, хотите, отдайте родственникам погибших, а хотите – в печь. Я бы, честно говоря, на вашем месте сделал последнее. Вряд ли это кому-нибудь нужно. Но воля ваша.

Митенька подписал бумаги. Терентьев откланялся и ушел.

Молодой человек долго разглядывал разложенные на столе свидетельства событий не таких уж и давних, но отделенных от него некой непреодолимой и непостижимой для понимания пропастью. Будто и не с ним все это произошло, а с каким-то другим человеком, про которого он прочел в книжке грустной и страшной.

Он осторожно взял в руки Яшмового Ульгеня и подумал: «Так вот и рождаются суеверия». Каменный божок, овеянный мифами и ставший причиной смерти двух человек, оказался единственным сохранившимся экспонатом из уникальной коллекции Руднева. Остальное погибло в огне пожара, унесшем также жизни жены и дочери исследователя.

Митенька суеверен не был, но оставлять Яшмового Ульгеня у себя в доме не хотел. Еще меньше ему хотелось иметь дело с книгой и журналом, хотя, конечно, отправлять их в печь, как посоветовал бесцеремонный Терентьев, он счел неправильным. Нужно будет поручить Белецкому найти наследников Семина и Борэ и отдать им, решил он.