Книга Учительница строгого режима, страница 17 – Саша Черникова

Поначалу Даня смотрел на меня так, будто я предложил ему надеть платье и станцевать. В его взгляде читалось подозрение, граничащее с интересом: съедет ли у его отца крыша окончательно? Но постепенно, день за днём, панцирь его цинизма трескался.

Мы дурачились с подушками, и его настоящий, не саркастический, а высокий, ребячий смех звенел в гостиной, как забытый звук из прошлой жизни. Он учился меня обыгрывать в какой-то дурацкой гоночной игре на приставке, и я, проигрывая, кричал: «Да ты жульничаешь!», а он хохотал, и его глаза блестели не от злорадства, а от восторга.

Я хвалил его за вымытую тарелку, за развешанное после стирки бельё, и он пожимал плечами, делая вид, что ему плевать, но уголок рта всё-таки дёргался вверх. Я чувствовал, как что-то заскорузлое и промёрзшее во мне начинает потихоньку оттаивать, причиняя почти физическую боль – сковывающую и сладкую одновременно.

Я поверил. Поверил, что смогу. Что мы сможем.

А потом он принёс эту двойку.

Разворот тетради по математике с криво написанной «2» лежал на столе, как обвинительный приговор. Не Дане. Мне. Мне, который расслабился, который позволил себе поверить в эту идиллию с подушками и гоночками.

Даня стоял напротив, выжидающе. Он уже надел маску безразличия, но я видел по лёгкому подрагиванию его ресниц, по тому, как он вжимал голову в плечи, что он ждал моей реакции. Ждал, вернусь ли я в роль старого, предсказуемого папы, который начнёт орать, размахивать руками, а потом засядет в кабинете, хлопнув дверью.

Я сделал глубокий вдох. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Я вспомнил слова Марины Арнольдовны. «Без эмоций. Как автомат».

— Правила есть правила, – сказал я плоским, металлическим голосом. – Планшет на сутки. Без обсуждений.

Маска на лице Дани дрогнула, под ней проступило изумление, а за ним – паника.

— Но пап! Это же несправедливо! Меня Витька подставил. Он решил неправильно контрольную!

— Ты ещё и списывал? Правила есть правила, – повторил я, как заевшая пластинка. Я протянул руку. Ладонь не дрожала. Я гордился этим.

— Да ты вообще… Да я не буду выполнять эти дурацкие правила! – его голос сорвался на визг. – Ты ничего не понимаешь! А Ондатра дура!

Он швырнул планшет на диван. Не мне в руки, а на диван. Вызов.

Внутри у меня всё рвалось на части. Хотелось схватить его за плечи, трясти, доказывать, что Марина Арнольдовна вовсе не дура, что я стараюсь, чёрт побери, я ломаю себя изо дня в день ради него! Что эта дурацкая двойка разбивает вдребезги хрупкое стёклышко нашего перемирия.

Но я был беспристрастен. Я молча подошёл к дивану, взял планшет. Повернулся и пошёл к своему кабинету, чтобы убрать его на антресоль. Шаг. Другой. Спиной я чувствовал взгляд сына, прожжённый ненавистью.

— Ненавижу тебя! – донеслось до меня, когда я уже был в дверях. Слова не были выкрикнуты. Они были выплюнуты, как яд. Тихие, сиплые, оттого ещё более страшные.

Я не обернулся. Роботы не оборачиваются. Я захлопнул за собой дверь кабинета, прислонился к ней лбом и зажмурился. В ушах стояли слова сына, в горле пересохло. Я сжал планшет так, что он едва не захрустел.

Вечер прошёл в гробовой тишине. Даня сидел в своей комнате, я в кабинете. Я не работал. Не мог. Просто сидел там и чувствовал, как эта напряжённая тишина давит на меня.