Книга Ржавчина, страница 145 – Виктория Побединская

— Просто скажи, что мне сделать? – выкрикивает Тобиас. И в голове его слышно столько усталости и отчаянья, что я невольно замираю. – Каждый раз, когда я приближаюсь слишком близко, он начинает орать как пожарная сирена.

Потому что не любит чужих. Мужчин особенно. Даже Сет так и не вошел в его круг доверия, хотя появлялся в нашем доме достаточно часто.

Я выдыхаю, потому что хочу придумать что-нибудь остроумное, что-то острое, как нож. Чтобы одной фразой заткнуть этого придурка Тобиаса, но глядя, как доверчиво смотрит Ноэль прямиком мне в глаза, выдаю:

— Попробуй протянуть ему «кулачок».

Глава 8. Анна

Перед Хэллоуином я возвращаюсь домой. Не хочу участвовать в том, что будет твориться в университете и кампусе, к тому же, внутренне чувствую, нам с Тобиасом и Джули требуется побыть отдельно друг от друга. Градус отношений уже накален настолько, что еще немного и рванет, а скандалы никогда к хорошему не приводили.

«Вчера чуть не померла со скуки. Всю ночь почти читала об известных мира сего, оказавших влияние на Рембрандта, – читаю я сообщение от Иви, пришедшее поздней ночью.  – Адам весь вечер обсуждал со своими друзьями-художниками, что подвешенная туша быка на картине – гениальное полотно, напоминающее о бренности бытия и неизбежности смерти. Ты не понимаешь, какой, цитирую «сакрально-дидактический смысл в ней скрыт». Удавиться можно».

«Зато у него глаза красивые», – добавив в конце смайл, отправляю я сообщение. Ее новый – типичный скандинав. Высокий блондин с очами, как воды озера Меларен. Я видела фото. Парень работает на Бродвее. Постановщиком. Иви наврала ему, что учится на последнем курсе литературного. «Такой, как он, не стал бы связываться с малолеткой», – примерно так звучал ее аргумент.

«Ты не поверишь, но эти люди за пивом обсуждают демократию на Ближнем востоке, но знаешь что, Ан? Почти все не имеют ни малейшего понятия о том, что говорят. Для них смысл жизни в том, чтобы создавать ценность собственному мнению, заворачивая его в высокопарные мысли, и чем больше псевдофилософии в них будет, тем лучше».

«Сочувствую, – отвечаю я. – Но ты ж сама мечтала оказаться среди богемы. Привыкай!» – и убираю телефон.

Домой я добираюсь поздно, ужинаю с мамой и Майклом. Меня никто не спрашивает о том, нравится ли мне Чапел-Хилл или какие я выбрала предметы. О Джули и ребенке мы не говорим тоже. Словно, пока молчим, и проблем не существует. Вымыв посуду, я поднимаюсь наверх и тут же заваливаюсь спать. Все здесь напоминает о прошлом. Шум за окном, запах, плакаты на стенах. Мне снова семнадцать. Мне снится, что я в «Вудсайд Хай», а на улице весна. Потому что только весной атмосфера в школе становится по-особенному воздушной. Даже учителя расслабляются, вместо занятий предпочитая болтать о чем-то отстраненном или включать фильмы.

«До встречи в пятницу, – прощается мисс Остин. Она снова надела любимый костюм в клетку и шелковую блузу с завязкой-бантом. – Все свободны. Можете идти».

На то, чтобы покидать вещи в сумку, уходит не больше десяти секунд. Но даже они кажутся бесконечными, потому что мне не терпится. Не терпится его увидеть.

Я выбегаю в коридор, огибая прямоугольный поворот, и оказываюсь у лестницы, где мы впервые поругались с Августом, и он запер меня внутри. Сердцем чувствую, он снова здесь. И тут же оказываюсь втянута в кладовку, чувствуя крепкие руки и мягкие губы у виска. Дыхание сбивается. Впрочем, у нас обоих.