Книга Бернаут, страница 120 – Виктория Побединская

— Ну, Жаклин…

А потом он заключил меня в объятья, и я окончательно разрыдалась на его груди. На окне появились первые капли дождя. Бланж, опершись спиной на стенку, затих. Он прислонил щеку к моей щеке и произнес:

— Я обещаю, что никому не расскажу об этом.

— Спасибо.

И Аризона наконец заплакала. Вместе со мной.

— Я не могу в это поверить!

«Но, видимо, придется».

Я чистила зубы, стоя возле раковины, когда Бланж ворвался в ванную, едва не захлебываясь словами от возмущения.

— Нет, ну это просто невозможно!

Он метался позади меня, раздраженно выдыхая. Я опустила взгляд, стараясь не рассмеяться, хотя очень хотелось.

— Им негде было жить, – прошепелявила я, выплюнув пену.

— Серьезно? – Он остановился, вопросительно на меня глядя, и развел руки в стороны. – Мы что теперь – благотворительная организация?

Я улыбнулась.

«Мы».

Конечно, если бы кто-то сказал мне пару недель назад, что, заработав первые десять тысяч, я с такой легкостью отдам их, я бы никогда не поверила. Но отдала я их вовсе не матери, а моим почти родным пенсионерам-погорельцам. Перечислила на благотворительность.

И мне стало так легко! Как будто чек, свалившийся на меня с неба, перестал тянуть вниз всей тяжестью родительских ожиданий.

— Ты ведь могла оплатить этими деньгами заем на дом, первый взнос за машину, страховку, учебу, ну, или хотя бы, не знаю, – он всплеснул руками, – новый забор поставить.

Просто есть решения, которые долго планируешь, взвешивая «за» и «против», а есть те, что принимаются спонтанно. И чаще всего именно о них ты никогда не жалеешь. В конце концов, именно такое решение и привело меня сюда.

— Считай, я сделала взнос в фонд благодарности Вселенной, – включив воду и сполоснув лицо, ответила я. – Возможно, когда-то и мне оттуда вернется с дивидендами. К тому же у меня есть чудо-ты. И если твой портрет по пояс мы продали за десять тысяч, то что теперь нас остановит? – И тут я просто не удержалась: – Снимем тебя без экипа. Полностью.

Он с ужасом уставился на меня:

— Ты издеваешься?

— Можем сзади, – подмигнула я, закусив губу. – С твоей родинкой. Клянусь, все умрут от зависти. Тут не то что первая полоса – тут разворот года светит.

— Эванс… – Бланж предупреждающе выставил ладонь. Он хотел что-то еще добавить, но так и не решился. Молча покачал головой и вышел из ванной комнаты.

— Беланже, – крикнула я вдогонку. – Когда ты запомнишь уже, моя фамилия Беланже. – А потом рассмеялась. Хуже всего, что, кажется, за это время я и сама в это поверила. Потому что все чаще стала задумываться: а что, если?.. Что, если бы все, придуманное нами, – фальшивое – стало бы реальным? Смогла бы я быть его настоящей девушкой?

Целовать его по ночам и смеяться так искренне. Полюбить эти дурацкие мотоциклы и ловкость его рук. Позволять этим рукам нагло творить то, что им вздумается, лишь крепче прижимаясь к нему под одеялом. Видеть, как миллионы девчонок в соцсетях сходят с ума от зависти, захлебываясь ею под каждым постом.

Боже. Я присела на край ванны, прикрыв глаза. Все это и так было почти правдой. Потому что за эти несколько дней я все чаще ловила себя на мысли, что невольно думаю о его глазах, руках, о губах, которым за все эти недели так и не позволила себя поцеловать. О том, насколько привыкла к его запаху, который стал нашим общим, к телу, голосу и акценту. Вспоминала, как он впервые держал меня за руку не потому, что чувствовал себя обязанным, а потому, что сам захотел. По крайней мере, я надеялась на это. А еще чем ближе подходил финал соревнований, тем больше меня одолевало странное чувство. И это были не азарт и не радостное возбуждение, обычно царящие на трибунах. Впервые за многие недели я за него волновалась. Мне стало до ужаса страшно его отпускать. Я понимала, что не смогу уговорить его отступить: это глупо. Но мне так хотелось!