Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 30 – Тая Подлунная

Маркеран медленно вдохнул.

— Процедура была соблюдена.

— А человек?

Он не ответил. Я пожалела, что спросила и всё равно ждала.

Маркеран стоял у окна. Плечи прямые. Голова чуть наклонена. Лицо я не видела, но почему-то именно это было хуже.

— Двенадцать лет назад, — произнёс он наконец, — одно слушание я провёл слишком чисто. По букве.

Я не двигалась.

— Кто-то умер.

Пауза вышла длинной, как коридор архива.

— Я не помню её имени, — сказал Маркеран. — Я выбросил его специально.

Он оборвал фразу.

Обед Маркеран принёс сам.

Без слуг, без серебряных крышек, без торжественного «миледи, откушайте перед разоблачением нотариуса». Просто вошёл в кабинет с деревянным подносом, поставил его на край стола и сказал:

— Вы не ели.

Я посмотрела на поднос: хлеб, cыр, тёплый бульон в глиняной чашке. Две булки с сахарной пыльцой сверху. Очень коварный набор. Допрос я бы поняла. Подпись под объяснением тоже. Даже новую папку.

Бульон в глиняной чашке выбивал из позиции сильнее. Еда — это уже почти забота. А забота, как известно любому семейному юристу, плохо доказывается и крайне неприятно влияет на позицию сторон.

— У нас слушание, Дриан, сорок четыре договора и неизвестный учитель, — напомнила я.

— Именно поэтому вы должны поесть.

— Ваши доводы становятся всё более бытовыми.

— Они эффективны.

Печать вылезла из кошелька на манжете. Медленно, с достоинством артефакта, который триста семьдесят лет не ел, но имел мнение о сервировке.

— Сахарная пыльца?

— Для вас, — ответил Маркеран.

Печать замерла. Я тоже.

Очень маленькая, очень нелепая тишина упала на стол между договорными томами, родовой скрижалью и чашкой бульона.

Потом Печать деловито переползла к булке и вцепилась зубцами в сладкий край. Хрустнула.

— Приемлемо, — вынесла она.

— Высшая похвала, — пробормотала я.

— Я не подкупна, — уточнила она с набитым воском ртом. — Я заверенно благодарна.

Маркеран сел напротив, сбоку от папок. Не на место хозяина кабинета. Не на место арбитра. Просто напротив.

Между нами остались документы, хлеб и слишком мало расстояния для нормального делового разговора. С документами я хотя бы знала, что делать.

Мы ели молча. Тишина была не пустая. В ней лежали двенадцать лет, выброшенное имя, старые формулы и Печать, которая хрустела сахарной пыльцой так громко, будто оформляла отдельный акт приёма пищи.

Первые пять минут я пыталась придумать, что сказать. Потом поняла, что это и есть ошибка. После чужого признания слова часто только пачкают скатерть. Я решила заняться хлебом.

Хлеб был плотный, чуть тёплый, с хрустящей коркой. Без магического сияния, пророчества и родового голоса из мякиша.

После архива это раздражало почти до слёз. Там людей называли носителями. Здесь тело хотело есть, держало чашку и ломало хлеб чужими пальцами.

Если Дриан начнёт доказывать, что во мне не та Эленора, ему всё равно придётся делать это перед живым телом за столом.

— Вы шумите, — заметила я.

— Я оживляю атмосферу.

— Вы её грызёте.

— Сахарная пыльца не возражает.

Маркеран опустил взгляд на свой бульон. Кажется, в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Просто на секунду человек победил должность и тут же спрятался обратно.

Я отвела глаза. Не из деликатности, нет. Просто некоторые секунды нельзя приобщать к делу.