Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 64 – Александр Витальиев

Она смотрит на меня, и я вижу, как у нее на скулах проступает румянец, и понимаю, что она впервые за долгое время не притворяется. Она устала притворяться.

За стеной слышно, как Марта ставит чугунок на стол. Я встаю, иду к двери, приоткрываю. Марта смотрит на меня, и я вижу, что она уже поняла. У нее в руках не только каша — у нее в руках чернильница и чистый лист, и перо, и она кладет все это на стол, и ни слова не говорит. Она знает, что нельзя сейчас говорить. Она знает, что если Вера увидит, что Марта смотрит жалостливо, она закроется.

Я веду Веру за стол. Сажаю. Сажусь напротив. Обмакиваю перо.

— С третьего дня, — говорю я. — С имени. С того, что ты сама видела.

И Вера начинает говорить.

Она говорит час. У нее ровный голос, и только иногда сбивается на полуслове, и я жду, пока она снова соберется, и не тороплю. Я записываю имя за именем, дату за датой, и у меня выходит лист, и второй, и я беру третий, и на каждом внизу ставлю свою печать травницы, и каждый заканчиваю одной и той же фразой: свидетельница Вера Северова, вольная, в здравом уме, подписью подтверждаю. И она подписывает. Медленно. Старательно. Буква С у нее выходит с длинным хвостом, будто она в детстве писала пером и не разучилась.

Когда она ставит последнюю подпись, я беру листы, кладу в жестянку из-под мази, ту самую, где уже лежит моя печать. Заливаю воском. Кладу жестянку под разделочную доску в углу. Та же схема, что с печатью. Если кто-то придет искать — не найдет. Если кто-то решит, что бумаг нет — бумаги есть.

— Завтра, — говорю я Вере, — ты пойдешь со мной к Дарине Сокол. Не одна. Со мной. И там ты повторишь ей то, что сейчас сказала мне. И Дарина поставит свою подпись под твоими словами как лекарь. И это будет бумага, которую совет не сможет забрать. Потому что она не в доме Ардена. Она в доме Сокол. А дом Сокол — вольная земля.

— А ребенок? — спрашивает Вера.

— Ребенок остается у Зины. Зина его выкормит. Зина его не выдаст. Зина из тех баб, что не выдают. Когда Роман Шум придет спрашивать — ребенка нет. Есть у бабы на руках внук от племянницы, и баба не помнит, от какой именно племянницы. А внук — мальчик, крепкий, и растет.

Вера смотрит на меня, и я вижу, что у нее впервые за этот день глаза сухие. Не мокрые, не красные, а просто сухие. Усталые.

— Иди к печке, — говорю я. — Согрейся. Марта тебе даст каши и воды. А мне нужно написать еще одно письмо.

Она уходит к печке, я слышу, как Марта ставит перед ней миску, и как ложка стучит о край. Я сажусь за стол, беру чистый лист. Пишу: хранительнице Марьяне, в дом очага. Пишу: прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати. Пишу: копию реестра прошу выдать мне, вторую — оставить в вольном реестре. Пишу: подписью подтверждаю, Лада Рейн, травница, лицензия номер такой-то, печать.

Ставлю печать. Свою. Настоящую. Ту, что уже шесть лет лежит в жестянке под половицей и которая сейчас впервые за шесть лет касается бумаги в моих руках.

И под вязью у меня на запястье становится тепло. Не горячо. Не больно. Тепло, будто там, под кожей, впервые зашевелилась та, кого я шесть лет не слышала. Волчица не воет. Не рычит. Просто дышит. Впервые ровно.

Утро началось с того, что Глеб уехал до рассвета. Лошадь тяжело ступила через ручей, на крыльце остался мокрый след копыта, Степко, не спрашивая, вытер его старой рогожей, пока я развязывала вчерашнюю повязку на его колене. Рана заживала ровно, без жара, мальчишка не морщился, когда я натягивала бинт. За ним, на лавке у стены, спал ребенок Зины, завернутый в лоскутное одеяло, дышал так тихо, что я каждую минуту наклонялась проверить.