Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 60 – Александр Витальиев

Я перечитываю свиток третий раз и кладу его на колено. Под вязью у меня на запястье ровно тепло, и я впервые за много дней не хочу стряхнуть это тепло. Не хочу — и злюсь на себя за это.

Снег подсыпает тише, мелкой крупой. Олексиха зовет меня из-за угла — голос глухой, не на продажу.

— Лада, иди сюда. Тут у меня такое.

Я встаю, сую свиток за пазуху, иду за угол. У крыльца стоит Зина из Моховой, в стоптанных валенках и платке по брови, в руках у нее сверток из рогожи. Сверток шевелится.

— Нашла у ручья, — говорит Зина коротко. — Часа два ему, не больше. Пуповина перевязана грязной тряпкой, тряпка примерзла. Я побоялась трогать.

Я разворачиваю рогожу. Мальчик. Маленький, синюшный, рот открыт. Я прикладываю два пальца к грудине — сердце стучит часто и тонко, как у птенца. Дышит. Живой.

— Неси в избу, — говорю я Олексихе. — Грелка, чистая палка, кипяток в глиняном кувшине. И второй кувшин холодной. Живо.

Олексиха уходит. Я стягиваю с шеи шарф, кладу ребенка себе на колени прямо у крыльца, прямо в снег. Разворачиваю грязную тряпку на пуповине — тряпка холодная, мокрая, от нее пахнет железом и прелой травой. Я режу пуповину своим малым ножом, перевязываю чистой ниткой из кармана фартука, капаю настойкой календулы. Ребенок кричит, тихо, жалобно, и под брачной вязью у меня на запястье снова становится тяжело, будто кто-то надавил костяшками.

— Тише, маленький, — говорю я. — Тише. Сейчас будет тепло.

Олексиха выносит кувшин, я грею руки в кипятке, проверяю температуру запястьем — не выше крови. Заворачиваю ребенка в чистую льняную пеленку из своих запасов, прижимаю к себе. Он пахнет околоплодными водами, железом и зимой. Его сердце стучит в мою ключицу, и я считаю удары — ровно, часто, живо.

— Зина, — говорю я, не поднимая головы. — Ты где нашла его у ручья?

— Под вербой, — говорит она. — Где в прошлом году волчица тонула. Только в этот раз не тонул никто.

— Верба помечена?

— Нет. Только снег утоптан, и женский след босой. Босой по снегу, Лада. Видно, бежала.

Женщина бежала босиком по снегу с новорожденным, положила его под вербу, ушла. Я знаю этот почерк. Так уходят от стаи, когда рожать нельзя, и не от кого, и некому.

— Кто у нас в деревнях недавно тяжелый ходил? — спрашиваю я.

— Катька Шум, — тихо говорит Олексиха. — Но она у тебя уже вторую неделю на лечебке лежит, с плечом. Больше некому.

Катя Шум. Молодая волчица с больным плечом, которая две недели назад пришла ко мне без документов и молчала, откуда у нее такой перелом. Катя Шум, которая ночевала у меня в боковушке, ела мою кашу и плакала во сне. Я кормила ее, шила ей плечо, молчала о причине раны. И теперь у меня на руках ее ребенок, а ее самой нет.

— Ступай к Дарине Сокол, — говорю я Зине. — Скажи — пусть пришлет Степка. И пусть никому, кроме нас троих. Ясно?

— Ясно, Лада.

— И вот еще, Зина. Ты нашла ребенка у ручья. Не я. Ты. Если спросят — так и скажешь.

Зина кивает. Уходит.

Я несу ребенка в избу, кладу в корзину, которую Олексиха застелила чистой рогожей и положила грелку. Укрываю шалью. Мальчик спит. Я стою над ним, и у меня в голове ровно две мысли. Первая — Катя не могла уйти. У нее повреждено плечо, ей больно, она лежала в моей боковушке, она не могла. Вторая — Катя могла. Уйти босиком по снегу, родить под вербой, положить ребенка, уйти, чтобы ее не нашли. Потому что если найдут — ребенка заберут в стаю, а ее — назад к мужу.