Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 58 – Александр Витальиев

— Яромир под твоей рукой?

— Был. До сегодня. Сегодня я не альфа.

Я слышала, как Катя за моей спиной перестала дышать. Глеб достал из кармана свою печать Ардена, с волчьим клыком на рукояти, и положил на стол рядом с моим листом.

— Ставь, — сказала я. — Рядом с моей печатью. Чтобы было видно, что записка подписана травницей и альфой одновременно.

Глеб взял печать, положил на чернильную подушку, прижал к листу. Катя смотрела на его руку. Крупная, с мозолями от меча и от ведер, которые он носил в мой дом уже третью неделю. Печать легла ровно, с волчьим клыком и буквой А.

— Спасибо, — сказала Катя. Голос у нее дрогнул. — Глеб, прости, что я к вам пришла.

Глеб не ответил. Он посмотрел на Катю долго, как смотрят на свою вину, которую уже не исправить, но можно признать. Потом вышел, тихо прикрыв дверь. Я свернула записку, перевязала тесьмой, положила в карман Кати.

— Утром эту записку повезет Тимоша к Яромиру. Он вернется засветло и привезет ответ. Если Яромир пожелает сжечь записку, пусть жжет. Копию я уже сняла для реестра вольницы.

Катя кивнула и впервые за эту ночь закрыла глаза. Я подбросила в печь полено, вернулась к столу и села писать копию записки для реестра. Под вязью было сухо и ровно, и я знала, что утром совету будет о чем говорить, кроме моей бунтовщицы.

Никита помолчал, потом впервые за вечер улыбнулся.

— Вы страшная женщина, Лада Рейн. Хорошо, что вы не замужем.

Он вышел, тихо прикрыв дверь. Я задвинула засов, впервые за этот день. Под вязью было тяжело и сухо, и я знала, что через три дня эта тяжесть либо спадет, либо станет невыносимой. Я подошла к печи, подбросила полено. За стеной Степко возился с кроликом, у Дарины горел свет, Зина стучала по крыше. И впервые за этот день я почувствовала, что я не одна.

Я зажимаю колено ладонями и держу так, пока снег не начинает жечь кожу через подол. Тимоша сидит на корточках рядом, бледный до синевы под веснушками, и не плачет, только смотрит, как из раны сочится темное. Олексиха принесла чистую льняную тряпку и глиняную миску с ледяной водой из-под крана. Я промываю руки с мылом, обтираю их о фартук, достаю из жестянки настойку полыни на спирту и капаю ему на колено прямо поверх разодранной кожи. Тимоша шипит сквозь зубы и отворачивается, упираясь лбом в забор.

— Потерпи, — говорю я. — Терпи, маленький. Мне надо видеть, есть ли кость.

Он кивает, не глядя на меня. Я осторожно развожу пальцами края раны. Кость цела, сухожилие видно белесым жгутом, кровь идет ровно, без толчков. Жить будет. Я зашиваю его тонкой иглой, которую вытащила из собственной подушечки для трав, а нитку держу зубами, потому что обе руки заняты. Олексиха помогает — придерживает ему ногу повыше колена, чтобы не дергал.

Я заканчиваю шов, обматываю чистой тряпкой, поверх кладу компресс с отваром коры и прикладываю ладонь. Под брачной вязью у меня на запястье становится тяжело и сухо, как будто кто-то надавил на старое костяное кольцо.

— Это ничего, — говорю я Тимоше, отнимая руку. — Завтра придешь, я посмотрю. Через три дня сниму нитки.

Он утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, как дрожит. Маленький оборвыш в рваной куртке, от которого пахнет сырой псиной и дымом. Я глажу его по затылку — коротко, по-деловому, как гладят ребенка, чтобы он знал, что его здесь видят.