Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 88 – Александр Витальиев

— Я не войду, — сказал он ровно. — Мне не нужно входить. Мне нужно знать, что вы запрете эту дверь изнутри, и я буду на кухне.

Я кивнула. Не потому что поверила, а потому что мне действительно нужно было запереть дверь изнутри — я хранила в комнате кожаную папку с письмом об увольнении и второе письмо Маркуса с припиской о признании имен утерянными. Эти бумаги не должны были увидеть его глаза, пока я сама не скажу, что пора.

Я зашла, закрыла дверь, повернула ключ. Через щель услышала, как он спускается в кухню, как звякает ведро, как льется вода, как он ставит котел на плиту. Потом — тишина, и в этой тишине я впервые за два дня перестала считать чужие шаги.

На столе у кровати лежал кожаный футляр с кольцом, и я передвинула его под подушку. Не из страха — из порядка. Утром я отнесу его Маркусу лично при свидетелях. Но это завтра. А сейчас на кухне человек, который не ушел и не спросил зачем, кипятит воду для чужих детей, и мне нужно спуститься, забрать у него черпак и показать, сколько соли класть в кашу, потому что он пересолит, я уже видела.

Мне нужно было спуститься и показать ему, сколько соли класть в кашу, потому что он пересолит, я уже видела. Но сначала я достала из-под подушки кожаный футляр, раскрыла его и посмотрела на кольцо с гербом дома Вейсс. Оно лежало на красном бархате, как на ранке, и я подумала, что завтра это кольцо увидит Маркус Дейн. Не я — он. И у него не будет права сказать, что я его украла, потому что я положу футляр ему в руки при Ларсе и при Марте, и каждое слово будет записано в моей тетради.

Я заперла футляр в кожаную папку, папку сунула под кровать, натянула чулки и пошла вниз. Лестница скрипела на третьей ступеньке и на седьмой, и я знала, что он слышит каждый мой шаг, потому что в кухне вдруг стало тихо — даже вода перестала бурлить.

На кухне было жарко. Котел стоял на плите, пар поднимался к потолку, и в этом паху облаке Роан возился с черпаком. Он стоял ко мне спиной, в одной рубашке с засученными рукавами, и я видела, как двигаются лопатки под мокрой тканью, когда он мешает кашу. Цепь печати болталась на поясе, пустая, и он все еще придерживал ее локтем, даже когда обе руки были заняты.

Я подошла, забрала у него черпак и сказала:

— Полторы горсти соли, не три. И не сыпьте в кипяток, сыпьте в холодную воду, пока крупа не разбухнет, иначе будет горчить.

Он кивнул и отошел, освобождая мне место. Я мешала кашу и чувствовала его взгляд — не на руках, а где-то за спиной, у печи, где я не могла его видеть, но точно знала, что он смотрит. Это было неприятно и приятно одновременно, и я злилась на себя за это приятно.

— Садитесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Каша будет через четверть часа. Если хотите есть — ешьте. Если нет — сидите и не мешайте.

— Я не хочу есть, — сказал он и сел за стол. — Я хочу знать, куда вы положили футляр.

Я перестала мешать. Повернулась к нему, вытирая руки о передник, и посмотрела ему в глаза. Он сидел прямо, руки на коленях, и в его лице не было ничего, кроме усталости и этой странной, взрослой честности, которую я уже научилась узнавать.

— Под кроватью, — сказала я. — В кожаной папке, с письмом об увольнении и вторым письмом Маркуса. Заперто.

Он кивнул.

— Завтра я пойду к Маркусу с футляром и отказом. При Ларсе и при ком-то из детей — пусть это будет Тиса, она умеет говорить правду. Я положу футляр ему в руки, скажу, что возвращаю кольцо, и потребую вернуть двенадцать имен, браслеты и расписку прежнего смотрителя. Если он откажет, я пойду к наблюдателю и предъявлю кольцо как доказательство того, что дом Вейсс уже заплатил за детей, которых палата еще не передала.