Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 86 – Александр Витальиев

— Я хочу поговорить о том, что вы собираетесь делать с браслетами, — сказала я и положила ключ на стол между нами. Не отдала — положила, чтобы он видел: я не прячусь, но и не сдаюсь.

— Я собираюсь вернуть их в палату, — ответил он ровно, и я разозлилась на эту ровность.

— Через кого? Через Маркуса Дейна, который сам же их и продал?

Он не опустил глаз. У него на скулах горели красные пятна, в правом глазу лопнул сосуд — значит, не спал ночь, думал, взвешивал, и все равно пришел ко мне с этим ответом. Я знала, как пахнут люди, которые всю ночь просидели над чужим решением: кислый пот, остывший чай, бумага.

— Через королевского наблюдателя, — сказал он тише. — Ларс Вельт привезет его послезавтра. Но я должен понимать, что вы отдадите браслеты и расписку только в обмен на публичное признание дома Вейсс.

Я подвинула к нему ключ.

— Ключ от кухни, — сказала я. — Не от подвала. Если вы хотите, чтобы я доверила вам тайну этого дома, я хочу, чтобы вы знали: я кормлю этих детей по часам. Без меня они не едят. Без меня Тиса не пьет отвар, и ожог на ее руке растет к локтю. Я отдаю вам ключ не потому, что верю, а потому, что мне нужны ваши руки.

Он накрыл ключ ладонью. Не сжал — накрыл, как закрывают рану, чтобы не сочилась.

— Я приму, — сказал он. — Но я приму только на условиях: я буду при вас, когда браслеты откроют имена. Я не уйду, пока Олли не заговорит.

Я села напротив. Чайник за спиной Роана начал посвистывать, и я потянулась за ним, но он оказался ближе — снял чайник, налил мне, поставил чашку на край стола, где всегда сидела Марта.

— Вы вчера отказались быть свидетелем на свадьбе дочери Маркуса, — сказала я, не глядя на него. — Почему?

Он помолчал. Я видела, как он подбирает слова, и мне было больно смотреть на это подбирание — такой человек не должен подбирать слова, он должен говорить как пишет: точно, сухо, в приказ.

— Потому что свидетель — это не подпись, — сказал он наконец. — Это рука на плече невесты и рука на плече жениха. Я не могу положить руку на плечо сына дома Вейсс и при этом смотреть вам в глаза.

Чайник на плите снова засвистел, и я встала, чтобы снять его. Рука у меня дрожала — мелко, противно, и я знала, что он это видит, и знала, что он не подаст виду, и от этого мне было хуже.

— Я не верю вам, — сказала я, не оборачиваясь. — Я верю только тому, что видела своими руками. Я видела, как вы относили воду к печи. Я видела, как вы накладывали повязку Олли, когда я не успевала. Я видела, как вы отдали свой платок ребенку, которому было холодно. Этого мало для доверия, но достаточно для ключа.

Я вернулась к столу и села, и мы пили чай, и чашка Марты стояла криво, и он не поправил ее, и я не поправила, и в этом было больше правды, чем во всех показаниях мастера из нижнего города.

Чай стыл в чашке, и я видела, как на поверхности собирается тонкая пленка — такая бывает, когда в доме слишком тихо и слишком много мужчины, от которого несет чужой кожей. Роан сидел напротив, выпрямив спину, как сидят люди, привыкшие допрашивать, а не принимать допрос. Пустая цепь печати лежала у него на коленях, и он машинально придерживал ее локтем, словно боялся, что без печати цепь уползет со стола, как уползает змея.

Я встала, чтобы убрать чайник. Рука у меня больше не дрожала — это пришло после третьего глотка, когда я поняла, что он не торопится и не уйдет, пока не услышит от меня что-то настоящее. Мне нужна была не его честность, мне нужны были его руки. Двенадцать детей, трое с ожогами, у Марты ноги не идут дальше крыльца, Нора ушла за мукой и не вернулась, а Ларс Вельт привезет наблюдателя только послезавтра. Сегодня и завтра — мои. И его, если он согласится.