Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 115 – Александр Витальиев

Я села напротив него и налила себе остатки чая, который остыл, пока мы подписывали бумаги. Чай был горьким и слишком крепким, и я пила его, чтобы занять рот, потому что не знала, с чего начать разговор, который не был про дом и не был про детей.

— Покажи спину, — сказала я.

Он не спросил зачем, потому что между нами уже не осталось места для этого вопроса. Он повернулся на лавке, подтянул сорочку к затылку, и я увидела шрам от лопатки к пояснице, бледный, с рисунком еловой ветви, звезды и трех точек. Третья точка теперь была не точкой, а тонкой полоской, и я поняла, что печать ушла не до конца, а только до границы, которую он сам себе поставил.

— Второй раз из трех, — сказала я. — Третий раз будет завтра, если ты согласишься.

Он молчал, и я видела, как у него напряглись лопатки, потому что он ждал не ответа, а прикосновения. Я взяла мазь с полки, ту самую, от которой пахло лавандой и дымом, и провела пальцем по шраму от звезды к последней точке, и кожа под моим пальцем стала горячей, а потом прохладной, и я почувствовала, как у него под ребрами что-то сдвинулось, будто кость встала на место.

— Роан, — сказала я, и он обернулся, и я впервые назвала его по имени в этом доме не при Маркусе и не при Ларсе. — Ты понимаешь, что послезавтра тебя вычеркнут из реестра инспекторов, и что твой род не сможет выбрать тебе жену, и что совет будет решать за тебя?

— Понимаю, — сказал он.

— Тогда зачем?

Он смотрел на меня так, как смотрят на дверь, в которую стучат впервые за много лет, и я видела в его глазах то, что видела у детей на крыше: страх перед тем, что за дверью окажется не спасение, а очередной обман.

— Потому что у меня была сестра, — сказал он тихо. — Ее звали Исса. Ей было пять, когда я пришел из школы и увидел, как с нее снимают браслет. Я держал ее за руку, пока горел шрам. Она превратилась в дракона той же ночью. Мать сказала, что это болезнь. Отец сказал, что это позор. Меня отправили в интернат, и я узнал правду только десять лет спустя, когда увидел твою коробку в подвале.

Я молчала, потому что здесь нечего было сказать, и он это знал. Он наклонил голову, и я увидела, как у него дрогнули ресницы, и я впервые поняла, что он не умеет плакать, потому что его научили, что слезы — это тоже украденное имя, которое нельзя вернуть.

Я наклонилась и поцеловала его в шрам на лопатке, там, где была звезда, и он вздрогнул, и я почувствовала, как под моими губами его кожа стала горячей, а потом ледяной. Я отстранилась, взяла его руку, ту, которой он держал меня на лестнице, и положила ее себе на колено, и он не убрал, и я не убрала.

— Послезавтра в девять, — сказала я. — Ты придешь со мной в палату как частное лицо, без печати, без цепи, и ты скажешь наблюдателю правду про Иссу. Я не обещаю, что этого хватит, чтобы тебя не вычеркнули.

Я проснулась от его дыхания. Оно было ровным, глубоким, со свистом на вдохе, который появляется только у людей, наконец позволивших себе уснуть. Его голова лежала на согнутой руке, другая все еще лежала у меня на колене, и я чувствовала тяжесть его пальцев через ткань юбки. На стуле у двери висела его пустая цепь, моток тонкой меди, похожий на снятую кожу. Я осторожно переложила его руку на стол, подложив под пальцы чистую тряпицу, чтобы не отморозил, и пошла наверх.