Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 11 – Александр Витальиев

Я кивнула. Нора у печи выдохнула, и этот выдох был таким длинным, что каша в котле забулькала громче. Олли убрал руку со стола, спрятал под рубашкой и доел кашу левой, аккуратно, не проливая.

Я сложила тетрадь, спрятала карандаш и встала. В кармане у меня лежал ключ от подвала, и я чувствовала его сквозь ткань. В чужом кармане лежала половина браслета с именем моего мальчика, и мы оба это знали, и мы оба делали вид, что не знаем.

Я не дала ему уйти из кухни, пока он не показал мне свою руку. Не из милости, из расчета: мне нужно было знать, насколько глубоко сидит в нем та же схема, прежде чем доверять ему ключ от подвала и мальчика с ожогом, ползущим к сердцу.

Нора у печи налила мне воды в глиняную кружку, и я сделала глоток только для того, чтобы руки не дрожали. Руки не дрожали, но горечь во рту помогала говорить ровно.

— Сядь, — сказала я Роану. — Опусти рукав. Мне нужен край твоего ожога, не история.

Он сел на лавку напротив Олли, и мальчик сразу перестал жевать, глядя на то, как инспектор короны послушно расстегивает второй крючок манжеты. Запястье у Роана было сухое, костистое, в старых белых нитях, и ожог на нем выглядел давно уснувшим зверем: рисунок обрывался у самой кости, не расширяясь, но и не исчезая. Кольцо со стертой гравировкой, тонкое, как обещание, которое кто-то не сдержал.

Я достала тетрадь. Положила рядом с его рукой чистый лист, прижала угольным карандашом край ожога и обвела, стараясь не касаться кожи. Он не вздрогнул. Только закрыл глаза, когда я вела линию по месту, где кольцо сжималось в узел.

— Давно? — спросила я.

— Двенадцать лет.

— Кто отдавал?

Он открыл глаза и посмотрел на меня без улыбки.

— Не помню имени. Помню запах полыни и мужскую руку в перстне.

Я записала. Полынь. Перстень. Двенадцать лет. Это не улика, это направление, но и направление стоит денег, когда речь идет о схеме, в которой у каждой жертвы свой почерк.

Олли потянулся через стол и дотронулся до руки Роана одним указательным пальцем, осторожно, как трогают горячий чайник. Роан замер. Я тоже замерла, потому что этот жест был не из вежливости и не из детского любопытства: мальчик проверял, тот ли это человек, за кого себя выдает.

— Он твой, — сказал Олли. Голос у него был хриплый, давно не разогретый, и слово прозвучало с вопросительной нотой на конце, которую взрослые обычно пропускают, а дети слышат.

— Мой, — ответил Роан. — Как у тебя.

Олли убрал палец и спрятал правую руку под рубашку. В кухне стало тихо, только каша булькала в котле да за стеной кто-то из старших девочек ронял деревянные кубики на пол.

Я сложила тетрадь, убрала карандаш в карман передника и встала. Лавка скрипнула, и я поняла, что все слышали этот скрип, и все сделали вид, что не слышали.

— Половина браслета, — сказала я. — Когда?

— После обхода, — ответил он. — Когда ты покажешь мне список нарушений, которые я должен записать, прежде чем ставить печать на закрытие.

— Я не покажу тебе список, чтобы ты записал. Я покажу тебе список, чтобы ты исправил.

— Исправить не входит в полномочия.

— Исправить входит в человеческое. Ты ведь человек?

Коридор был узкий, и я шла по нему так, чтобы не задеть плечом стену. Платок в кармане пах чужими духами, горьковатыми, с примесью лаванды, и эта лаванда напомнила мне о том, как пахнет кабинет Маркуса Дейна, когда он считает себя победителем. Я остановилась у комнаты, которая по учетной книге числилась как кладовая, а на деле оказалась запертой на ключ с тусклой бронзовой биркой. Бирка была снята, но царапины от нее остались, и я провела по ним пальцем, считая, сколько раз дверь открывали до меня.