Книга Нечисть на полставки, страница 10 – Марина Андреева

— Я вас подожду, — сказал Зафар. — Двадцать минут. Если не вернётесь — вызываю полицию.

— Спасибо, вы очень милый. Но если честно, я сама не уверена, что вернусь. Не из-за волков, а из-за чувства собственного идиотизма.

Вылезаю из такси. Ночной воздух пахнет хвоей и сырой землёй, влажный, тяжёлый, оседает на коже мелкими каплями. Луна висит над головой — огромная, жёлтая, идеально круглая, как таблетка. Полнолуние. Точно по инструкции. Достаю телефон, включаю фонарик и иду по тропинке вглубь леса.

Тропинка петляет между стволами, корни вылезают из земли, цепляются за кроссовки. Спотыкаюсь три раза, выругиваюсь четыре и один раз чуть не падаю в какую-то яму. На третьем спотыкании шиплю: «Чтоб тебя леший драл». И тут же оглядываюсь — мало ли, леший обидится. Никого. Но на всякий случай мысленно извиняюсь. Фонарик выхватывает из темноты мох, грибы, чьи-то кости — надеюсь, звериные. Воздух становится плотнее, будто перед грозой, хотя небо чистое. Волосы на руках встают дыбом, затылок колет — то самое чувство, когда на тебя смотрят. Оборачиваюсь. Никого. Только сосны, луна и моя тень, длинная, искажённая, падающая на жухлую траву. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прислоняюсь спиной к шершавому стволу сосны, закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Сосна пахнет смолой и нагретой за день корой — хотя солнце село давно, тепло ещё держится. Открываю глаза и иду дальше.

Поляна открывается внезапно. Круглая, диаметром метров пятьдесят, окружённая кривыми соснами и берёзами с сухими нижними ветками, похожими на скрюченные пальцы. В центре — старый пень, широкий, как обеденный стол, весь в трещинах, похожих на руны. Или мне просто кажется после Лениной книги? Трава на поляне жухлая, примятая, будто здесь кто-то танцевал. Или лежал. Или умирал. Ёжусь, хотя температура не упала — просто по спине пробегают мурашки, волна за волной.

— Ну, Алиса, — говорю себе шёпотом, потому что громко говорить в этом лесу кажется кощунством. — Ты спорила. Ты обещала. Ты всегда доводишь дело до конца. Даже до такого идиотского.

Скидываю рюкзак на землю. Трава под ногами сухая, хрустит. Достаю зеркало. Лена сняла оправу отвёрткой, как и обещала. Теперь это просто мутный овал стекла с зазубренными краями, холодный, царапающий пальцы. Внутри стекла — моё отражение, бледное, с огромными глазами, похожее на привидение. Три свечи — красные, восковые, пахнут мёдом и чем-то ещё, чем пахнут только церковные лавки — ладаном, что ли. Полотняная салфетка — вырезана из Лениной старой простыни, с неровными краями, мягкая, чуть серая от стирки. Бутылка вина — для храбрости. Каберне, дешёвое, купленное в супермаркете у дома.

Откручиваю пробку, делаю большой глоток. Кислое, тёплое, почти противное, с привкусом пластмассы от пробки. Но внутри теплеет, по рёбрам разливается приятное расслабление. Ставлю бутылку на землю, рядом с рюкзаком, накрываю салфеткой, чтобы не испачкалась.

Ставлю зеркало на пенёк, прислонив к коре. Кора шершавая, пахнет смолой, липнет к пальцам. Достаю свечи, расставляю треугольником перед зеркалом. Спички. С первой попытки не зажигаются — ветер дует с севера, холодный, назойливый, как чей-то шёпот. Со второй — тоже. С третьей обкладываю свечи с трёх сторон камнями, которые нахожу тут же, у пня. Камни тёплые, будто их кто-то нагрел. Странно. В ночном лесу камни не бывают тёплыми. Трогаю один — гладкий, округлый, лежит в ладони как живой. Отпускаю.