Книга Сентябрь, страница 65 – Мехмет Рауф

Однако стоило чему-то вновь толкнуть ее к видению жизни как мрачной и скорбной пустыни, как она тут же вопрошала саму себя: «Неужели я – несчастнейшая из женщин? Почему я так равнодушно терплю?» – и вновь погружалась в те сладостно-отравляющие думы, что пленяли ее неизъяснимым томлением.

Прежде она не смела предаваться им за работой – откладывала до завершения дел. Но постепенно научилась думать об этом даже за самыми будничными занятиями. Теперь это стало навязчивым состоянием, мыслью, способной принять любой облик и цвет. Так появились новые привычки: музыку она почти забросила, от прогулок отказывалась. Лишь пару раз, чтобы не отвергать предложений Сюрейи вовсе, соглашалась – но возвращались они домой в тяжком молчании: ее рассеянность заражала и его.

Между тем Сюрейя, задумав участвовать в гонках, занялся починкой парусника. Лодка, прежде столь им любимая, теперь казалась ему полной недостатков. Он злился на то, что нельзя переделать ее полностью. Мысль о новой лодке всецело завладела им. У него уже был готовый план – и с наивностью человека, уверенного, что все разделяют его страсть, он подолгу излагал его Суад. Та слушала, глядя ему в лицо, но не слыша ни слова.

«Что же должно твориться в душе человека, чтобы так безраздельно погрузиться в себя?» – удивлялась она самой себе.

С каждым днем Сюрейя казался ей все более чужим.

«Неужели все эти годы я жила бок о бок с ним, будучи его супругой, – и не знала его?» – мысли о том, как обманчив внешний облик людей, как слепо мы принимаем решения, терзали Суад. – «Я была уверена, что знаю о нем все! Откуда же теперь эти неведомые черты? Оказывается, я совсем его не знаю… О Аллах, да с кем же я жила все эти годы?»

За этими мыслями следовали раскаяние, сожаление, самобичевание. И чем яснее Суад понимала, что все это – грехи одиночества, тем невыносимее становилась ее тоска. Ей хотелось играть на рояле, она искала повода заговорить со служанкой, размышляла о том, чтобы чаще видеться с соседями.

«Отчего же не приезжает Неджиб? – думала она. – Будь он здесь, у нас был бы товарищ; за неделю у него наверняка накопилась целая куча новостей».

Мысль о том, что Неджиб мог уехать обиженным, не давала ей покоя. Перебрав все возможные причины, она не находила ничего, что могло бы его обидеть. И все же в его внезапном отъезде было что-то странное. Может быть, он просто устал от них? Признавая отчасти его правоту, она тем не менее чувствовала досаду: пользоваться их обществом, когда весело, и бежать при первых трудностях – разве это не подлость?

«Ах, – думала Суад, – неужели в этом мире каждый думает только о себе, исключительно о себе, даже в ущерб другим?»

Теперь, когда он Аллах знает где, Сюрейя занят своими делами, а няня весело проводит время на виноградниках, ее особенно мучило, что никто о ней не думает, не беспокоится, не плачет над ее одиночеством.

В те дни неожиданно появился Неджиб, но и он жаловался на недомогание, говорил, что ничто не радует его, и смотрел на жизнь с мрачным пессимизмом. Он признавался, что пресытился всем, что его тошнит от сознания бессмысленности этого прозябания, которое будет тянуться до самой смерти. Суад, находясь в таком же душевном состоянии, с почти радостным вниманием слушала его жалобы на бесцветность и ненужность существования. Восемь дней носился Неджиб, как бесплотная тень, метаясь от любви к отчаянию и обратно, жалкий, нерешительный, опустошенный, пока в минуту полного безволия не очутился на пароходе. Борясь с желанием сойти на каждой пристани, он в конце концов прибыл сюда. И вот, неожиданно оказавшись перед Суад, под чистым взглядом ее глаз на чуть осунувшемся лице, он почувствовал, как вскрытая рана его сердца заныла с новой силой, и ему захотелось рыдать.